Анализ на вич положительный симптомы

Центр СПИД г.Курган

Ваши вопросы

Прежде чем задать вопрос, прочтите раздел «О ВИЧ». Если вы не нашли ответ на интересующий вас вопрос, можете задать его врачу-консультанту.

Убедительная просьба, не размещать записи рекламного характера!

А были такие случаи что в 6 недель минус а в 12 плюс?

Такую статистику не вели.

Добрый день, уважаемые врачи. Сдавала несколько раз в частных лабораториях, и уже закрадываются сомнения, что анализ не делают, а просто пишут результат, ведь все предыдущие анализы у них в базе сохраняются. Как вы думаете такое возможно? Симптомов очень много на протяжении года, одно походит, появляется что то другое, может ли Геморой быть симптомом вич? И очень сильно потеет грудь и шея ночью

Пробирки маркируются при выполнении исследования (там нет фамилии), никто не будет искать в базе (если она у них вообще существует) ваши прошлые результаты. Вы сдавали в разных лабораториях. Никто не будет рисковать своей лицензией. Насчет симптомов почитайте в разделе «О ВИЧ» вопрос «ИФА отрицательный, а симптомы присутствуют. Что это может быть? Геморрой не является симптомом ВИЧ-инфекции. Ночная потливость — н очью работает в основном парасимпатическая нервная система. Неполадки в ней указывают на сбой в работе системы пищевода, легких, сердца и некоторых других органов. Это может быть при вегето-сосудистой дистонии, хроническом стрессе, эндокринных нарушениях. Обратитесь к терапевту по этому поводу. ВИЧ-инфекция у вас исключена однозначно, без всяких оговорок.

Здравствуйте, доктор.
Мржно ли пить «чайный гриб»? Он не повлияет на анализы ВИЧ и гепатиты? Спс!

Антиретровирусная терапия online

Калькуляторы

Сайт предназначен для медицинских и фармацевтических работников 18+

Симптомы инфицирования, но результат ИФА отрицательный

читал различные форумы по вич, многие пишут , что у них присутствуцют различные симптомы, но результаты отрицательные

связаны ли первичные проявления и результат анализа, на сроках месяц, два?
ведь если проявления начались, значит что в организме уже достаточное количество вируса, чтобы организм каким либо образом реагировал, но почему результаты отрицательны

не достаточно чувствительный тест, проверяли только Ab(без Ag)?

если не трудно , объсните общимим словами

До появления ИФА. Как выявляли ВИЧ? Не по симптомам?

Напишите кто нибудь у кого плюс вылез через 12 недель. godforbidhiv@mail.ru

Здравствуйте, хочу получить и от вас совета или поддержки, потому что голова уже кругом.
Через неделю после НПА воспалились лимфоузлы(шея,пах, подмышка), потерял аппетит(прошло через пару дней), тошнота, легкие,едва заметные боли в горле и то не всегда. Сейчас ко всему этому добавился желтый налёт на языке и маленькие язвочки. Сдавал тест 4 поколения через 15 дней, получил -. Планирую пойти ещё на выходные, будет уже месяц. Вообшем вопрос, похоже ли это на ложноотрицательный результат?

Читал) Вообщем то, я более менее спокоен. Просто не пойму, что же я подхватил и сразу в голову самый худший вариант лезет, отсюда и стресс и нервы, так как типичные симптомы + кашель добавился ко всему.. Надеюсь, все таки, что это что то безобидное.
Спасибо за ответ) Хотелось услышать наверно какие то «напутственные» слова)

Kesy. Как дела? Как анализы?

Хотелось услышать наверно какие то «напутственные» слова) К психиатру! )

Збравствуйте, подскажите пожалуйста. Я читал FAQ и все понимаю, но. Анализы на ВИЧ Ифа4 в 3.5, 5.5, 7.5, 12, 12.5 недель отрицательно. Симптомов очень много. Из основных непроходящее состояние ОРВИ, нарушенная работа ЖКТ, диагностированное увеличение лимфоузлов в нескольких группах и др. Был на приеме у иммунолога, хотел взять лечение для поднятия иммунитета. Был сдан анализ на общие иммуноглобулины, LGA, LGG в норме. LGM 0.41. Иммунолог сказал что у меня вторичный иммунодефицит и о выработке антител до 12 недель и речи быть не может. Необходимо обследоваться на ВИЧ до года, а сейчас сказал сделать иммунограмму. Я так понимаю иммунолог прав и диагноз ВИЧ это вопрос времени? Врачи говорят инфекция. А какая еще инфекция может давать такие симптомы. Не понятно. Не оставляйте вопрос без ответа пожалуйста.

Я читал FAQ и все понимаю, но. В русском языке все, что стоит в предложении до «но» – не имеет смысла для говорящего. Знали об этом?
нализы на ВИЧ Ифа4 в 3.5, 5.5, 7.5, 12, 12.5 недель отрицательно. Я так понимаю иммунолог прав и диагноз ВИЧ это вопрос времени? Если вы по клубам в туалете имеете по 3 раза за ночь 4 раза в неделю незащищенный секс – да. Иначе – никак.

Половых контактов с того момента больше не имею. Не надо сарказма, пожалуйста. иммуноглобулины lga 2.76, lgm 0.41. lgg 12.14. Lgm говорят о пониженном иммунитете. 1. Есть ли вероятность что с такими показателями иммуноглобулинов после минуса в 12 недель позже будет плюс? 2. Были ли у вас в практике случаи чтобы минус менялся на плюс после 12 недель. Ответьте пожалуйста

Не надо сарказма, пожалуйста. Надо. Иначе я свихнусь сразу с вами тут.
1. нет.
2. нет.

Илья, вот наверняка, многие кто писал тут, что у них симтомы после 12 недель, а результат отр. писали потом и пытались сказать, что у них вылез плюс на более поздних сроках, но вы не пропускаете такие сообщения. Вы не думаете о том, что вы только развиваете эпидемию вич данными постами? Я так понимаю вы ориентируетесь на массовый скрининг и единичные случаи, по вашему, погоду не сделают?

Artec, вот наверняка вы утром убили три бабушки. Зачем вы так с ними?
Я не пропускаю спам и откровенный бред и идиотизм, а также то, что отвечено в той же ветке 22 раза уже, и опять. Как-то так. А ваши допущения о том, что у нас тут заговор – так мило, просто сил нет.

Здравствуйте. Хотел бы задать Вам вопрос: на момент обнаружения положительного результата ВИЧ, был женат 5 лет. Не зная о болезни, не предохранялись. После выявления болезни, жена сразу тоже сдала анализ на ВИЧ. Но к нашему общему удивлению, он был отрицательный. Через пол-года она снова сдала анализ и снова отрицательный ответ. Через три месяца после этого сдала ещё один анализ — снова отрицательный. Ответьте пожалуйста, нужно ли ещё сдавать ей анализы на ВИЧ. Примечание — интимных контактов после обнаружения болезни и начала моего лечения у нас не было. Спасибо.

см. FAQ по тестированию.
Нет, не нужно. Повезло. Риски не реализовались.

Очень Вам благодарен за внимание и ответ. Спасибо за этот форум и Вашу помощь мне и всем нам.

Что делать если 5 месяцев не проходит кандидоз и лишай?

Подумать над тем, что не так с лечением.

Я могу фото скинуть, не было таокго до полового контакта это явно не иллюзии.Появилось пятно подмышкой лишайное как при отрубивидном на спине одно такое же и вот в этом месте очень много сосудистых звездочек а дальше эти сосуды начали во всю левую сторону теле там она реально очень большая, можете вы знаете,что эта за болезнь или как по анализам все ок, но в биохимиии билирубин 30, раньше об этом не знал остальное в норме, сейчас буду выяснять откуда он, может что подскажите

Я вам и без фото верю. Что это меняет?
но в биохимиии билирубин 30, раньше об этом не знал остальное в норме, сейчас буду выяснять откуда он, может что подскажите Можете сюда копнуть.

нУ бИЛИРУБИН ЭТО желтуха и все такое, у меня ее нет, АЛТ АСТ на хороем уровне, на гепатит Б С сдавал.От Б приввика стоит антитела есть антиген отрицателен ВГС на 4 месяцах сдавал антитела в СЦ отрицательно ну и на ВИЧ естествеено даже в СЦ сказали что 3 месяца срок, для контроля в пол года пересдать, вчера сдал на ПЦР ВГС, а вы все-таки как врач может ли сосудистая сетка из за Билирубина так сильно увеличиться?

Желтуха, это накопление билирубина в коже, и отмечается при иных, значительно более высоких уровнях.
Я не понимаю, что вы хотите спросить или доказать. В любом случае, у нас тут про ВИЧ, потому – не к нам.
Вопросы «может ли … из-за» – полностью лишены смысла.

я Про пятно и сосудистую сетку, есть ли предположения откуда она могла взяться,повторюсь она не маленькая , а во всю левую сторону начиная от подмышки заканчивая ягодицей

Обратитесь к доктору на месте. Не вижу смысла тут гадать.

Синдром Жедьбера может вызвать задержку выработку антител, узнал о нем недавно, Ответьте пожалуйста и через сколько месяце можно закрыть вопрос по гепатитам

Привет Илья, давно я не писал)) напомню о себе — почти два года назад у меня были лимфоузлы по всему телу, свист в ушах, боль в печени,температура, грибок во рту и много ещё чего интересного, всё после случайного секса без резины ! Последний анализ в год на вич отрицательный, больше не сдавал, и что я имею в итоге : клиническая депрессия с суицидальными мыслями, несколько попыток суицида)) +40 кг жира, полная апатия, отдышка от элементарных действий, ну и полное остутствие желания лечится бороться и тд! Клёво потрахался не правда ли?))) А чем заразился так и не понял! Вроде как ВЭБ но врач говорил что при вэб лу только шея и затылок, короче хрен знает, удачи вам Илья

Интересно что даст психиатр? Если симптомы на лицо.

Симптомы чего? У ВИЧ нет специфических симптомов, это раз, отсутствие ВИЧ лабораторно многократно подтверждено – это два. Впрочем, люди делятся на две категории по данному вопросу: которые решают проблему у психиатра, и которые думают на тему, что даст психиатр.

ДА, это не вич, в год я сдавал иммуноблот, ни одного белка не было, и я очень толстею, + 40 кг за год, при виче такого не бывает! и ещё если бы это был вич то я бы уже давно сдох, так как курю бухаю и жру всё подряд в положении сидя или лёжа.

Я тоже набрал лишний вес.

Знаю одну девушку, которая поправилась от нервоза.

так как курю бухаю и жру всё подряд в положении сидя или лёжа. + 40 кг за год Кажется тут есть связь.

Ну, примерно так и бывает, когда своевременно не обращаешься к психиатру.

ну я как бы обращался, просто не захотел пить антидерпессанты, я попробовал (велаксин), но пережить эти две недели когда ещё хуже становится не было сил, так как хуже уже не куда, сама эта ситуация абсурдная просто выбешивает и в голове одно и тоже-
ты идиот ты идиот ты идиот ты тупой ты не должен жить, и так постоянно.. это очень тяжело!

Т.е. не лечились. Закономерно все. Было бы странно, если бы было иначе.

Илья, нет желания сейчас идти к психиатру, но у меня лежит полная пачка велаксина, я бы попробовал начать его пить но боюсь «активации» то есть первые две недели, есть ли какой то метод или препарат что бы спокойно пережить первые две недели? спасибо здоровья Вам!

Первое время прикрывается безнзодиазепинами. Как именно – под наблюдением и с инструктажем психиатра. Я трачу обычно час на инструктаж вводный, и потом еще несколько консультаций так или иначе, в первые дни-недели. Т.е. это не так, чтобы просто. А иначе получается вот такая фигня, вроде вашей «начал-бросил». А если кто-то куда-то не хочет, то это его проблема. Святое право не хотеть и терпеть. Правда, оно обрастает обязанностью, как и любое право. Обязанностью страдать.

Спасибо, надо что то делать, так как суициднуться не так просто как кажется

У некоторых тут получилось, была пара примеров за эти годы. Умереть проще, чем зайти к психиатру и вылечиться. Зачем сложные пути выбирать?

Когда ненавидишь сам себя всей душой,может это и выход.. кто его знает что лучше, вылечивают ли антидпрессанты навсегда? Или это на всю жизнь? Судя по некоторым историям, антидепрессанты помогают пока они есть, после их отмены страдания могут вернуться, в любом случае спасибо вам за ваш труд, здоровья вам

Аутоагрессия, идеи самообвинения и т.п. – есть симптомы. Симптомы болезни. Болезни мозга. Болезнь называется депрессия. Можете продолжать ныть, или тупо вылечиться.

У меня постоянно болит голова, сыпь которая мучает трением об одежду, выпадают волосы, диарея, папилломы на шее, язык белый, л/у на шее есть, болит поясница и шея.температуры нет. Нервозность в мышцах, слабость. Все прям как у ВИЧ. Хотя после полгода показало что нет антител. Есть те у кого прошло все это?

Ну что? У всех прошли симптомы?

Добрый день
С п/а (мне делали минет) прошло более 3 месяцев, но уже на протяжении 3 месяцев воспалены лимфоузлы на затылке и с два месяца на шее (всё слева). На шее заметил, что если на нее надавить, то мышцы внутри сильно болят (именно с левой стороны)
Непонятные подкожные прыщи на теле не проходят. Сдавал ОАК 3 раза и все без динамики, стабильно повышены одни и те же показатели: Моноциты (% и абс.), эритроциты, гематокрит (сдавал в 3 разных лабах)
На антиген ВЭБ повышен VCA IgM, врач поставил мононуклеоз (реактивация ВЭБ) и не назначила никакого лечения.
Два последних вопроса:
1. Вялотекущий мононуклеоз на протяжении 3 месяцев, мог ли повлиять на выработку антител к ВИЧ?
2. Можете, как то прокомментировать ОАК (вдруг по нему видно, что с иммунитетом, что то не то)

Гемоглобин 164 г/л 132 — 173
Эритроциты 5.71 x10*12/л 4.3 — 5.7
Гематокрит 49.6 % 39 — 49

Средний объем эритроцитов (MCV) 87 фл 80 — 100
Среднее содержание Hb в эритроците (МСН) 28.7 пг 27 — 34
Средняя концентрация Hb в эритроцитах
(МСНС) 331 г/л 300 — 380
Цветовой показатель 0.86 0.85 — 1.00
Тромбоциты 270 x10*9/л 180 — 320
Лейкоциты 5.44 x10*9/л 4.5 — 11.3
Комментарий: Рекомендуется оценивать абсолютное значение параметра.
Нейтрофилы сегментоядерные 2.88 x10*9/л 1,60 — 7,90
Нейтрофилы сегментоядерные % 52.9 % 47 — 72
Эозинофилы 0.16 x10*9/л 0.02 — 0.30
Эозинофилы % 2.9 % 1 — 5
Базофилы 0.03 x10*9/л 0 — 0.07
Базофилы % 0.6 % 0 — 1
Моноциты 0.61 x10*9/л 0.09 — 0.60
Моноциты % 11.2 % 3 — 11
Лимфоциты 1.76 x10*9/л 1.20 — 3.00
Лимфоциты % 32.4 % 19 — 37
СОЭ (по Вестергрену) 2 мм/час 0 — 15

ИФА 4 пок. (Хеликс, Инвитро, Гемотест) — с 1 по 15 неделю — отрицательно (кратность сдачи — раз в неделю)

Я читал что от остеохондроза шейного имунка падает и начинает шалить герпес. Сегодня прочитал. Даже сыпь от него и.т.д.

ОАК значения не имеет никакого. ВИЧ исключен. Все о тестах на ВИЧ и сроках тестирования.

Добрый вечер. Подскажите, что значат эти результаты в Инвитро.
1)Anti-CMV IgG 1020 Еду/мл ?
2)Anti-HSV (1 и 2 типов) >30 инд.поз?
3)Anti-EBV IgG-EBNA (яд.бел.)322 Ед./мл?
4)Т3 свободный 4.3 пмоль/л?
5)Т4 общий 77.90 нмоль/л?
6)АлАТ 26 ЕД/л?
7)АсАТ 24 Ед/л?
8)ТТГ 0.632 мЕД/л?
9)Билирубин общий 12.1 мкмоль/л
Билирубин прямой 3.3 мкмоль/л
Билирубин непрямой 8.8 мкмоль/л?
10)Сифилис RPR — отрицательно.

Прощай, СПИД! — спид, вич симптомы, анализ на вич, вич и спид, вич лечение, какие симптомы вич, вич и беременность, признаки вич

Мария ПапагианнидуСен-Пьер

Прощай, СПИД!

А был ли он на самом деле?

Эта книга не ставит своей целью убедить кого-либо следовать какой-то определенной терапии для «лечения» СПИДа. Вместо этого она описывает трагическую безысходность и огромные трудности, возникающие при столкновении с несуществующим (согласно мнению многих экспертов) вирусом ВИЧ. Среди прочего в книге показывается удивительное отсутствие надежных доказательств существования самого этого вируса и его предполагаемой патогенности.

Декларируя нашу свободу слова и гражданские права на получение информации, которая может противоречить официальной пропаганде, я представляю свой личный опыт, как человека, который долгое время считался «носителем» предполагаемого вируса ВИЧ, и рассказываю о драматическом пути, который мне пришлось пройти, начиная от моего первого позитивного ВИЧ-диагноза и заканчивая моими недавними открытиями, которые привели меня к освобождению от проклятия СПИДа.

Благодарности

Особую благодарность я хочу выразить Пенни Ксереа и Ким Николс за их помощь в переводе первого варианта книги на греческом языке; моему мужу Жилю Сен-Пьеру и Дэвиду Кроу, президенту международной организации «Переосмысливая СПИД» (Rethinking AIDS), а также профессору Генри Боэру, который рецензировал и редактировал эту книгу, и наконец моему издателю Джаннин Робертс, выполнявшую не менее важную и удивительную работу, добавляя книге последние штрихи.

Перевод на русский язык:
Copyright © 2009 ОО «Лига защиты гражданских прав», Киев. Все права защищены.
Переводчик: Л. Пронькина
Редактор: В. Глушков

Английское издание:
Goodbye AIDS! Did it ever exist?
Copyright © 2009 Maria Papagiannidou-St Pierre. Все права защищены.
Английское издание опубликовано в «Impact Investigative Media Productions»

Как ученый, изучавший СПИД в течение 16 лет, я осознал,
что СПИД имеет очень малое отношение к науке, и, прежде всего,
даже не является научной проблемой.

СПИД — это социологический феномен, который держится на страхе,
создавая своего рода медицинский маккартизм, который разрушил
и уничтожил все правила науки, и выплеснул варево из верований
и псевдонауки на восприимчивую публику.

Дэвид Расник, «Ослепленные наукой», Spin, июнь 1997

Содержание

а. Связи с общественностью, с новой категорией СПИД-экспертов

b. Цензура. «Невидимые» книги диссидентов

От редакции:

Полный русский перевод книги «Прощай, СПИД!» размещен на нашем сайте с разрешения автора — Марии Папагианниду — Сен-Пьер.

Прочитав эту книгу, вы сможете оценить, насколько актуальной она является в странах пост-советского пространства, где волна истерии по поводу ВИЧ/СПИДа еще продолжает раздуваться, подогреваемая финансово-заинтересованными кругами, разрушая жизни простых людей, насильно втягиваемых в эту «русскую рулетку».

Мы планируем издать эту книгу в Украине и/или в России, однако, в силу обстоятельств, этот процесс пока тормозится.
Здесь хорошим вариантом было бы участие какого-то большого книжного издательства, имеющего ресурсы и каналы распространения.

Возможно, среди наших читателей есть люди, близкие к издательским кругам. Будем признательны за помощь в этом направлении.

В Интернете эту страницу можно найти по запросам: спид, спид в Украине, спид фото, спид статистика, лечение спида, спида нет, вич, вич инфекции, вич лечение, вич фото, вич и беременность.

Предисловие

Когда историки будут исследовать наше время, вероятно, они заметят, что сексуальная революция, которая внесла ощутимый вклад во всеобщее движение за освобождение человечества в ХХ веке, определенно закончилась в 1984 году с появлением понятия «СПИДа» — смертельной болезни, передающейся половым путем. Эта болезнь не только наложила ограничения на отношения между полами, но принесла с собой разрушающий постоянный страх. СПИД сильнейшим образом повлиял на все общество.

Историки найдут свидетельства, что после этого тысячи людей по всему миру потеряли работу, свои мечты и человеческие права. Миллионам тех, кто уже жил на краю смерти, был нанесен последний «милосердный» смертельный удар. Это явление называли «чумой», но в действительности оно было массовым обманом.

Как показал мой жизненный опыт, средства массовой информации, контролируемые «сильными мира сего», играют значительную роль за кулисами этой истории. Если мы в самом деле стремимся понять те проблемы, с которыми столкнулись, то нужно осознавать, что та ограниченная информация, которую они нам выдают, может искажать наше восприятие действительности.

Говорят, что лекарства от СПИДа не существует, но я была «ВИЧ-позитивной» на протяжении 10 лет, следующие 12 лет прожила с диагнозом больной СПИДом, а теперь я опять совершенно здорова без всякого вмешательства докторов или медикаментозного лечения. Моя история соответствует истории самого СПИДа вплоть до настоящего момента, поэтому я представляю их вместе, чтобы осветить истинные размеры проблемы ВИЧ/СПИД. Все это не вечно, и не является неизбежным, а, если говорить точнее, умерло раньше меня. Как такое могло произойти?

Согласно официальной теории СПИДа, в которую я когда-то верила, я была обречена на раннюю смерть. Фактически я и была мертва на протяжении 22 лет, потому что есть два вида смерти: настоящая и объявленная. Последнюю вы носите в себе всю оставшуюся жизнь.

Я штудировала эту теорию, как только могла, и долго не находила даже намека на то, что может существовать и другой взгляд на СПИД. Однако, в конце концов, тот факт, что я так и не встретила своего мужского гетеросексуального эквивалента за все десять лет скитаний по больницам, заставил меня усомниться в догме о передаче болезни половым путем и глубже исследовать эту проблему с помощью сети Интернет. Мне было необходимо объяснение. Невероятным результатом стало то, что мне пришлось раскрыть всю не афишируемую часть истории о СПИДе, и это все перевернуло вверх дном. Я потратила еще один год, чтобы освоить полученную информацию и принять абсолютно логичное решение: 23 апреля 2007 года, в возрасте 42 лет прекратить терапию и консультации по СПИДу. Затем я начала возврат к тому, что было в 1985 году: к сильной, здоровой и оптимистической личности, которой я была раньше.

Было ли то, с чем я столкнулась, смертельной болезнью или смертельным обманом? Происхождение всей истории СПИДа весьма смутно, и так почти на каждом шагу. Нормальный научный процесс был прерван 23 апреля 1984 года, когда было объявлено об открытии вируса СПИДа еще до того, как были опубликованы результаты исследований, а, следовательно, до того, как ученые могли бы все проверить. Это подавалось как успех американской науки, которая смогла рассеять страх, окутывавший СПИД, и главным образом это было связано с ненадежными эпидемиологическими данными, полученными от тяжелых наркоманов, намного охотнее обвиняющих во всем секс, чем употребление наркотиков, так как последнее противозаконно.

Конечно же, если человек борется со злоупотреблением наркотиками, хроническим потреблением героина, пристрастием к крэку или алкоголю, то, скорей всего, такой человек еще и истощен. Истощение, само по себе, является самым быстрым, самым надежным, самым универсальным способом разрушить свою иммунную систему. При этом даже вирус не понадобится.

Тем не менее, все это назвали «СПИДом», который якобы вызывается вирусом, названным «ВИЧ».

Например, первые случаи СПИДа были описаны, согласно официальным отчетам 1 , в период с октября 1980 по май 1981, у пяти молодых мужчин. Все пятеро являлись активными гомосексуалистами. Данные были получены из трех разных больниц Лос-Анджелеса, штат Калифорния. В отчетах говорилось, что только двое из этих людей имели частые гомосексуальные контакты с различными партнерами. Все пятеро использовали ингалируемые наркотики, а один из них злоупотреблял наркотиками в виде инъекций. Эти пациенты не были знакомы друг с другом и не имели бытовых контактов или сексуальных партнеров с аналогичной болезнью.

Тем не менее, позже в их болезни обвинили вирус и сказали, что он передается при сексуальных контактах.

Концепция СПИДа затем стала своеобразной теплицей, где самодовольные ученые, замкнувшись в искусственной среде, работали с новыми критериями, без каких бы то ни было реальных средств контроля, но пользуясь при этом высоким престижем и социальным статусом. А после запуска на рынок лекарств от СПИДа этот синдром стал выгодным для многих социальных групп и приобрел известность как индустрия с чрезвычайно высокой прибылью.

В мире СПИДа нет места для вопросов. Даже несмотря на то, что на исследования уже потрачено 200 миллиардов долларов, теория ВИЧ/СПИД так и не смогла создать лекарство или вакцину от этой болезни. Слепая приверженность теории ВИЧ исповедуется и сегодня, несмотря на все последствия, несмотря на тот факт, что около 2500 профессионалов (в основном это ученые, исследователи, врачи и журналисты) уже показали на основе неоспоримых научных данных несостоятельность этой теории. Но СПИД-истеблишмент априори дискредитирует их всех, называя «диссидентами» или «отрицателями» и препятствуя публикации их исследований в средствах массовой информации.

Однако, прежде чем кому-либо объявлять о наличии у него смертельного вируса, необходимо предоставить надежное свидетельство этого. Пациента нужно кратко ознакомить с предметом, чтобы он мог дать соответствующее «информированное согласие» на прохождение теста на ВИЧ, в результате которого может быть объявлено, что он умирает. И, конечно же, это необходимо делать перед началом лечения предполагаемой болезни.

Но в случае ВИЧ/СПИД этого нет. Нет надежных свидетельств ни о существовании вируса, ни о его патогенной способности, ни о передаче половым путем, ни об определении его каким-либо тестом.

Я считалась инфицированной этим «смертельным вирусом» на протяжении 24 лет, начиная с 1985 года, как только тест на ВИЧ стал доступным. Что бы я сделала по-другому, если бы тогда знала все то, что узнала два десятилетия спустя? Давайте исследуем это вместе, потому что я считаю, что смертный приговор мне вынесли безо всяких оснований, как и сейчас это делают со многими другими людьми.

Лично я не получала точной информации об этом новом синдроме, и у меня не было никаких знаний ни о политических и экономических интересах, касающихся этого вопроса, ни о цензуре людей, критикующих теории СПИДа. Я только чувствовала культурное табу, окружающее эту болезнь.

Я все еще не пришла к согласию сама с собой после своего периода жизни со СПИДом, и одна из целей этой книги — помочь мне это сделать. В течение многих лет я и говорила своим друзьям, и сообщала в первых двух книгах, и много раз повторяла во время интервью для прессы и телевидения, что впервые узнала о том, что инфицирована вирусом ВИЧ, в 1995 году.

Это не совсем так. Правда состоит в том, что о скорой смерти мне было объявлено в 1985-м, когда мне было 20 лет. Врачи посоветовали мне тогда не говорить ни слова об этом окружающим для моего же блага, и я выполнила их предписания. Мне это дорого обошлось, особенно необходимость лгать всем домашним, но, веря в то, что нужно держать все в тайне, я могла только постараться не думать обо всем этом, насколько такое было возможно. «Ты скрывала это от меня целый год?» — с болью спросила моя мать, когда наконец узнала правду в 1996-м. Я не нашла в себе силы сказать ей: «Я скрывала это от тебя 11 лет».

Когда я начала вести свою веб-страницу HIVwave.gr, написала свои первые две книги и начала давать интервью, я была еще СПИД-пациентом, принимающим лекарства, и уже принесшим много страданий своей семье. Я не могла представить себе, что могу принести еще больше, поэтому во имя моего отца, умершего от горя, я решила тогда сохранить свою тайну навсегда.

Когда я прекратила принимать лекарства от СПИДа, то поняла, что не умру, несмотря на все прогнозы, и это привело меня в бешенство. Я была в ярости из-за долгих лет молчания, из-за того, что мне невольно приходилось делать, из-за всех тех ужасов, от которых я не могла избавиться — даже несмотря на то, что теперь со мной было совершенно все в порядке. Раскрыть правду было намного труднее, чем просто прекратить принимать лекарства против СПИДа. По моему мнению, вот точное определение этой, так называемой, «чумы 20-го века»: ложь на лжи, стресс на стрессе, ловушка на ловушке, слишком много, чтобы один человек мог со всем этим справиться. Чье-то мнение может быть и беспощадным, но в то же время может оказаться и освобождающим.

Цель написания этой книги — это попытка лучше понять, как мог произойти этот всеобщий обман, и почему он все еще существует, хотя мне и повезло спастись от его смертельной хватки прежде, чем он меня убил. Моя история СПИД-пациента перемежается с моими же открытиями на каждом этапе. Надеюсь, что теперь я могу предложить более качественное «информированное согласие» всем «ВИЧ-позитивным» новобранцам.

В первой главе, «Чего мне не следовало делать», я рассказываю о том, как протекала моя жизнь до 1985-го, как все было хорошо, и каких ничего не подозревающих людей я должна была ранить, если бы сообщила им, что являюсь носителем вируса ВИЧ. Конечно же, я приняла решение хранить все в секрете. Я не изменила своих планов и продолжала учебу и профессиональную жизнь, хотя и чувствовала, что внутри меня что-то сломалось.

Во второй главе, «Какой мне поставили диагноз», я рассказываю, как мне был поставлен второй позитивный диагноз в 1995-м, отметивший начало моей жизни в качестве «СПИД-пациента». Кроме того, что мне опять сообщили, что я ВИЧ-серопозитивна, у меня была обнаружена «возможная» пневмоцистная пневмония и низкое количество клеток Т4. По оценкам докторов такое состояние означало, что теперь я нуждаюсь в лечении от СПИДа. Это было переломным решением, и мне тогда не оставили ни малейшего выбора.

В третьей главе, «Вредоносные побочные эффекты предписанной терапии», я рассказываю о том, что случалось со мной во время приема лекарств с 1995 по 2007; а именно о целой серии опасных для жизни болезней. Это был настоящий Дантовский ад и дома, и в больнице.

В четвертой главе, «Как мне удалось выжить», я рассказываю о том, как получила глоток свежего воздуха, создав собственную веб-страницу, HIVwave.gr, и получив письмо от канадца, который никогда не находил никаких достоверных доказательств передачи СПИДа, хотя он изучал биологию в Университете Макгилла в то время, когда было объявлено об открытии ВИЧ. С самого начала наших отношений, он просто засыпал меня критической информацией, надеясь на мое спасение, а американский ученый греческого происхождения, доктор Маниотис из Чикаго, дал мне четкие инструкции, как прекратить принимать эти лекарства.

В пятой главе, «Под тотальным надзором у ведомства СПИДа», рассказывается, как мне удалось превозмочь чувство, что я практически являюсь преступницей, и, уж точно, опасна, потому что больше не принимаю классическую модель СПИД-пациента. Я осознала каким образом врачи, студенты-медики, активисты, да и каждый из нас, культивируют психический терроризм и ментальные табу. Это открывалось передо мной целой серией случайных событий на протяжении последних трех лет.

В шестой главе, «Как я восстановила контроль над своим здоровьем», я начинаю строить новую жизнь в мире альтернативной реальности, с новыми врачами и новыми друзьями, которым я могу доверять.

В седьмой главе, «Как я восстановила контроль над своей жизнью», я начинаю задавать вопросы всем, кого я считаю ответственными. Я свободнее говорю в своих интервью, встречаю на своем пути добровольных помощников, изучаю судебные процессы других стран, где концепция ВИЧ/СПИД уже подвергалась сомнению, и подготавливаю себя к возвращению в мир, на этот раз с моими собственными правилами.

Мое долгое путешествие оказалось познавательным. Я благодарю всех, кто, встретившись мне на пути, помог расширить мои горизонты. Некоторые из этих людей известны, другие оставлены в тексте анонимными, как они просили. Некоторые врачи опасались, что их карьера может быть под угрозой, если станет известно, что они снабжали меня информацией, поэтому мне пришлось изменить их имена. Также я привожу только инициалы врачей, лечивших меня от СПИДа, чтобы в какой-то степени защитить их.

1 Еженедельник «Заболеваемость и смертность», издаваемый Центром контроля и профилактики заболеваний США, 01 июня, 2001 / 50(2); 429 Первый отчет о СПИДе Еженедельник «Заболеваемость и смертность», издаваемый Центром контроля и профилактики заболеваний США, 05 июня, 1981 / 30(21); 1-3 Пневмоцистная пневмония — Лос-Анджелес

Предисловие ко 2-му изданию

Через год после первой публикации книги «Прощай, СПИД!» на греческом языке, я начала понимать, что не так это просто – полностью распрощаться со СПИДом. Проблемы со здоровьем вынудили меня вновь вступить в контакт со СПИД-эстеблишментом.

В частности, в июле 2009 года после того, как я уже более двух лет не посещала своих СПИД-докторов и не принимала их лекарств, я столкнулась с серьезной респираторной проблемой, которую никто не мог объяснить. Была ли это астма, бронхит или пневмония? Это не было похоже ни на одно из перечисленных, однако мы вынуждены были что-то с ним делать, т.к. я просто задыхалась. Когда я приехала в обычную больницу, как это сделал бы любой человек, врач ответил мне: «Извините, мы вам не можем помочь, вам нужно обратиться в один из центров лечения СПИДа.» Другой врач из той же больницы, специалист по легким, сказал: «Это не очень серьезная проблема, можно было бы прямо сейчас прописать вам курс лечения антибиотиками от атипической пневмонии, но я не могу этого сделать, т.к. в вашей истории болезни значится СПИД.» «Вам нужно ехать в СПИД-центр», – сказал он в заключение, как и другие. «Прошу прощения за прямоту, но вы можете просто умереть по дороге из больницы в больницу. Пожалуйста, поезжайте в СПИД-центр», – почти умолял меня врач Ассоциации журналистов, когда увидел перед собой в третий раз.

И не исключено, что подобная история может повториться и в будущем. Все то, о чем я в этой книге писала как о пройденном этапе, мне пришлось пережить вновь. Однако, на этот раз многое выглядело по-другому. Теперь я уже намного лучше понимала то, что происходит, и другая сторона знала об этом. Я обратилась в центральную СПИД-больницу Афин, где мне автоматически поставили диагноз «PCP» – так называемая СПИД-пневмония. «Мне ставили этот же диагноз в 1995 году, но тогда симптомы были совершенно другими», – пыталась возражать я, когда они надевали мне кислородную маску. «В 1995 вам поставили неправильный диагноз. Сейчас же это очевидный случай PCP», – прозвучало в ответ, и соответствующий курс лечения начался уже на следующий день. Он включал в себя прием двух антибиотиков и кортизона. «Не переживайте, Мария, мы справимся с вашими дыхательными проблемами, а дальше вы сами будете решать, что вам делать», – вежливо уверил меня их главный специалист по СПИДу. От себя он порекомендовал выписать меня из больницы через неделю лечения, и дальнейший курс проходить уже дома.

Довольно быстро мое состояние значительно улучшилось, я поблагодарила всех и через неделю покинула больницу, но что же мне было делать дома? Должна ли я была продолжать полный курс лечения, половину его, или вообще прекратить? Прием первого антибиотика я прекратила сразу же, т.к. узнала, что он разрушительно воздействует на костный мозг. И они мне его прописали просто «для профилактики»! Второй же я думала принимать до конца, но он вызвал ужасную аллергию, что вынудило меня также прекратить и его прием. Я осталась без врачей, лекарств и какого-либо определенного диагноза. Следуя советам моих знакомых представителей альтернативной медицины, я начала восстанавливать свою энергетику, перейдя на здоровую диету и выполняя физические упражнения. Очень скоро от моей болезни ни осталось и следа, и, возможно, мы так никогда и не узнаем, что же это было на самом деле. «Уф! Как здорово, что это был на СПИД!» — написала в Гостевой книге моего сайта Кэри Стокли.

Такие вот вещи могут приключиться с теми, кто решит сказать «Прощай, СПИД!», поэтому я не могу обвинять людей, которые опасаются этого шага. Не существует универсальных простых рекомендаций по отказу от приема лекарств, особенно для тех, кто прекращает прием токсичного антиретровиручного лечения. Нанесенный этим «лечением» ущерб должен быть компенсирован, ваше тело нуждается в помощи, чтобы выздороветь. Тут нам нужно искать врачей-натуропатов, которые могут взять на себя заботу о вопросах нашего питания и лечения, но, в то же время, мы сами должны думать о своей эмоциональной и интеллектуальной детоксикации. СПИД-доктора – последние, кто нам нужен на этом этапе. Однако мы можем столкнуться с ними вновь, и тогда требуется и их задействовать в этом процессе.

Несмотря на все потуги официальной медицины, желающей сделать нас изгоями и загнать в угол, мы больше не одиноки, и у нас теперь есть будущее. Кроме веб-сайтов в Интернете, предлагающих альтернативные методики «восстановления после СПИДа», во всем мире уже существуют группы людей, встречающихся в реальной жизни. Здесь, в Афинах, наши друзья по HIVwave.gr – юристы, врачи, архитекторы, терапевты, менеджеры, парихмахеры, инженеры, «серопозитивные» или нет, люди, которые познакомились несколько месяцев назад, но которых теперь уже не разъединить. Первым ударом, который СПИД нанес по обществу, было ослабление социальных связей. Частично мы здесь уже смогли их восстановить. И это придает нам силы для действий не только в пределах нашего локального окружения.

8 июля 2009 года, когда я еще находилась на лечении в СПИД-центре, мой адвокат Кристос Париссис начал судебный процесс против правительства Греции, требуя компенсацию в 6.000.000 евро за все те злоключения и унижения, которые мне пришлось пережить из за них за 24 года. Эта новость не стала еще широко известной. Когда доктора и медсестры подготавливали меня к выписке, я сказала им: «Если мне снова станет плохо, я опять приеду к вам». «Лучше будет, если мы вам больше никогда не понадобимся», – ответил мне ведущий СПИД-врач. И добавил: «Мы желаем вам одержать победу в битве, которую вы ведете!»

Глава 1. Первородный грех: Чего мне не следовало делать

И пока я ожидала того момента, когда стану взрослой, мой разум метался вокруг этих глупых идей. Меня приняли в Школу Философии в Афинах, и я была готова отправиться в путешествие к новым познаниям. Открывая новый мир, я решала для себя, во что стоит верить, а что нужно отбросить, что мне нравится, а что не нравится, потому что мои сомнения рассеивались. Чувствуя себя во всеоружии, я добавила факультативных занятий к учебному плану, чтобы расширить свой горизонт. Я начала изучать итальянский, рисование и исполнение джаза на фортепиано, хотя все еще не очень любила последнее.

Я жила в доме, где подавали готовый обед, а затем убирали посуду, и я могла каждый вечер свободно заниматься исследованием мира. Я ходила гулять со своими лучшими подругами, Вили Картали и Эвой Панагиотакопулу, а мой дом обычно использовался нами в качестве базы. Мать Эвы шила ей платья, а свои я шила сама. Обычно мы старались принарядиться и пойти в наши излюбленные места, чаще всего это были два-три бара.

Нам нигде особо не нравилось, но мы не расстраивались. Мы курили сигареты Кэмел Лайтс. Вообще-то, мы были некурящими, но в ярком свете прожекторов и под грохот музыки сигарета помогала скрасить отсутствие тем для разговора.

Когда я была на втором курсе университета, я встретила свою первую любовь. В то время факультет философии располагался в здании юридического факультета на улице Солонос, и там училось мало юношей. Если говорить точно, то на 500 девушек-студенток приходилось всего двое или трое парней. Естественно, я искала в других местах кого-нибудь, кто бы мог поразить мое воображение. Студенты по соседству не производили на меня такого впечатления, как это сделал один человек, завсегдатай бара «Эналакс» в районе Экзархея.

Незнакомец из «Эналакса» был намного старше меня, ему был 31 год. Он получил степень фармацевта в Италии, много путешествовал, читал зарубежную фантастику и писал собственную книгу. Он даже танцевал как-то по-другому, используя необычные движения. Он пользовался одеколоном «Van Kleef & Arpels» (как я позже узнала). Первым подарком, который он мне сделал, был томик Артура Шницлера «Ночные игры» (1926), самый прекрасный роман из всех, что я читала. Многие из моих сокурсников собирались по вечерам в том же баре, но я приходила, только чтобы увидеть Димитрия, и поговорить с ним. Мир, о котором он так ярко рассказывал, был мне незнаком. Я была изумлена.

Станет ли он мужчиной моей судьбы? Тогда мне казалось, что наши отношения были лучшими двумя годами моей жизни. Учеба давалась мне чрезвычайно легко. Димитрий как-то рассказал мне о своем знакомстве с наркотиками в Италии, но это было уже в прошлом. Мое желание слушать его голос было ненасытным, я была влюблена. Я не придала важности сообщению о наркотиках, потому что им не было места в нашей повседневной жизни. Каждый вечер мы ходили поесть в какой-нибудь очередной кабачок в Экзархее, в очередной бар — послушать музыку, а затем к нему домой, чтобы заняться любовью.

Я никогда не пробовала наркотики, ни до Димитрия, ни после него, я не чувствовала в них необходимости. Дома мы всегда были счастливы. «Я ни разу не видела такой семьи, как ваша, — никогда никаких проблем», — сказала однажды подруга моего брата. «Ваша единственная причина для беспокойства — все ли кошка съела из своей миски». Тем временем мой ум постоянно искал новые возможности. Мы с Вили решили отправиться в месячный молодежный тур по Европе по проездному железнодорожному билету InterRail. Нам было по 20, и мы начали свою экскурсию, подкрепляясь сандвичами с бифштексом, приготовленными матерью Вили. Мы 30 дней провели в поездах с остановками для отдыха в Стокгольме, Париже и Манчестере.

Вернувшись в Афины, мы были обессиленными, но довольными. Вили воссоединилась со своим задушевным другом Гиоргосом, а я с восторженным Димитрием. Но вскоре все изменилось в одно мгновение. Однажды вечером я увидела его сильно одурманенным. «Мне предложили всего-лишь дозу одной штуки», — сказал он мне. Я не стала убегать, думая, что смогу вразумить его. Он был такой умный, как же он мог такое сделать? Но он опять попал в зависимость от героина, мне не нужно было это долго выяснять, он сам мне в этом признался. Он уверял меня, что прекратит, но было уже слишком поздно. Мне было очень больно оттого, что я ничего не могла поделать, чтобы помочь ему.

Самой худшей частью всего этого был его телефонный звонок с известием, что он «ВИЧ-позитивен». Я пытаюсь вспомнить события, разворачивавшиеся в то время, о которых до сих пор я никому не могла рассказать. До сих пор не знаю, как мне удавалось хранить свой секрет так долго, ведь сразу после сообщения Димитрия, в августе 1985-го, я узнала, что тоже ВИЧ-позитивна. Вскоре после этого он прислал мне следующее письмо:

Это странное ощущение, сердце мое. Впервые я почувствовал его, когда мне сообщили о проблеме. «Ты инфицирован вирусом». На самом деле, это даже не одно чувство, а сразу много. Горечь, печаль, крушение надежд, страх, опять страх, боль, паранойя, опустошение и опустошение в десять раз сильнейшее, и не знаю, что еще.

Это последнее мое письмо к тебе. Оно без даты, но на него пролито множество слез, и в нем есть одно желание. Всего одно желание, и я действительно хочу, чтобы оно исполнилось. Кое что, что я желаю вот уже 15 дней. Если есть бог, черт побери (я никогда не интересовался есть ли он), не знаю, что еще сказать, особенно, если сказать нечего, они сообщили, что жить мне осталось 15 дней.

Поверь мне, малыш, мне от жизни нужно только чтобы у тебя все было хорошо и что ты знаешь, что Димитрий ценит тебя больше, чем себя. Все эти дни я думаю только о тебе. Я причинил вред тебе, той, которую так любил. Я не хочу, чтобы ты ненавидела меня, это была не моя ошибка. Я хочу, чтобы у тебя было все хорошо, и если это неприятная глава в твоей жизни, то скорей переверни страницу, а еще лучше — сожги ее. Я очень надеюсь, что с тобой все в порядке. Прости меня, если я сделал что-то, что могло причинить тебе боль. Я буду любить тебя всегда, Димитрий.

Ненавидеть? Это было больше похоже на потрясение, смешанное с ужасом. Результаты моего первого теста были отрицательными, но повторный тест через три недели принес дурные вести. Я чувствовала, что земля плывет у меня под ногами, хотя я и не могла еще осознать значения всего происходящего для меня. Ждет ли меня судьба все тех, кто погибает за несколько месяцев? Странно, но я чувствовала себя хорошо. Было невозможно поверить, что я умираю. Нелегко подготовиться к смерти, когда тебе 20 лет и ты здоров. Мне нужно было тщательно во всем разобраться.

На следующий день у меня были именины, и все за меня радовались. Я не могу забыть ту единственную мысль, которая крутилась в моем мозгу. «Как долго я смогу всех обманывать? Когда настанет время, я причиню им такую боль, какую и представить себе невозможно. Может быть, есть какой-нибудь способ всего этого избежать?» Димитрий думал только обо мне, а я думала только о своих матери, отце и брате. Эти новости просто уничтожат их. «Когда же станет возможно излечение?» — спросила я врача, который отдавал мне результаты теста. «Когда?» «Может, через десять лет, а может, и больше». Я помню, как в другом врачебном кабинете в соседнем здании доктор Г. П. (в то время руководитель по вопросам СПИДа) придирчиво рассматривал мои руки в поисках следов употребления наркотиков и сердился, что ничего не нашел. «Сейчас вам не нужно ничего делать», — сказал он. «Некоторое время вирус будет неактивен, он передается при половом контакте. Поэтому используйте презервативы, когда занимаетесь сексом, и никому ничего не говорите, даже своей семье». Я ушла со слабой надеждой, что в ближайшее время мне не придется с ним общаться, и так случалось, что на самом деле больше я его уже никогда не видела.

Димитрий был потрясен, когда я сообщила ему свой диагноз. Мы открыто обсудили ситуацию. В то время в новостях сообщали, что вирус проник в Италию из Америки и появился у нас летом 1985-го, когда его завезли вместе с багажом или со специфическим грузом наркотиков, которые принимали в кругу друзей Димитрия. Я стала одним из первых зарегистрированных носителей этого нового вируса в Греции.

Я не винила его, меня поглощали мысли о том, что на меня будут указывать пальцем. Тогда невозможно было себе представить то, что произойдет в дальнейшем, и то, что мне будет суждено перенести: что я вынуждена буду следующие десять лет все продумывать и скрывать правду, не имея возможности расслабиться. Я не знала что мне делать. Даже если бы я раскрыла свою тайну, все равно никто не смог бы мне помочь, я только омрачила бы жизни тех, кто был рядом со мной. В этой ситуации не может быть утешительных слов, нет смысла даже пытаться.

«Я хочу, чтобы вы пообещали мне, что никому ничего не скажете. Мы просто все забудем», — потребовала я у Вили и Эвы в ту первую неделю. Они согласились. Кроме всего прочего, нужно было заканчивать университет и поступать в аспирантуру. Оставался только один нерешенный вопрос: посещение больницы «Евангелисмос», чтобы обследовать иммунную систему, а это включало и анализ крови. Вили сопровождала меня, и тогда я в первый раз заметила, что медсестры приближались ко мне с такой осторожностью, будто на мне росла чешуя. Они были все закутаны и носили нейлоновые маски. Моей подруге было стыдно за их поведение. К счастью, результаты оказались около 1400 Т4 или CD4, что их весьма удовлетворило. Они даже смогли выдавить из себя улыбку.

Я намеревалась больше не возвращаться туда без веской причины, и уж конечно, больше не брать с собой друзей или знакомых. Выйдя из клиники, я приняла решение жить нормальной жизнью и терпеливо ждать, когда же будет найдено лечение. Больше всего меня печалила невозможность иметь продолжительные отношения. Мы с Димитрием расстались, но сохранили дружбу, я с отличием окончила университет и начала готовиться к степени магистра в Лондоне. С Эвой мы были как неразлучные близняшки весь последний год учебы в университете. В конце концов, после аспирантуры она осталась в Лондоне, где живет и сейчас, читая лекции по археологии в Эдинбургском университете.

Мы с Вили отправились в Лондон в сентябре 1987-го. Напряженная учеба была для всех нас правилом, и наша стойкость была неисчерпаема. В конце года я с отличием получила степень магистра, возможно, это было реакцией на мою невидимую болезнь. Я даже решилась на трехдневный флирт с одним французским студентом, желая проверить совет врача о предохранении, но я не хотела повторять такое часто, потому что это казалось мне непристойным и обязывающим.

Я вернулась в Афины в августе 1988-го. В сентябре я начала журналистскую стажировку в газете «To Vima» 1 , а в январе 1989-го меня зачислили в их штат. Почему-то я всегда с самого детства с легкостью выполняла задания, и это меня радовало. И на моей новой работе все оказалось так же. Я с готовностью принимала во всем участие и с удивлением осознавала, что всегда остаюсь сама собой.

Работая в газете, я узнала об одном факте, похожем на милосердие Господне: вирус мог передаваться только через кровь и сперму. Раньше мне этого не сказали, как же я могла этого не знать! Значит, я не могу распространять его. Это была капля в океане, но все же, меня это утешило. И почему доктор Г. П. не сказал мне этого? Может быть, он и сам этого не знал в 1985-м, а больше я у него ничего не спрашивала. Я пробовала заводить случайные, почти свободные отношения, но они казались мне такими бессмысленными, ведь, возможно, я вскоре заболею и умру. И я прекращала эти отношения как можно быстрее и опять оставалась одна. Во всем другом я с радостью могла принимать участие. Моя болезнь была похоронена глубоко во мне, и мне хотелось спокойно наслаждаться похвалами моих руководителей и сотрудников. Но меня часто посещала мысль: «Как же я их всех со временем разочарую».

Хуже всего было то, что дома, когда по телевизору показывали беспомощно умирающих больных СПИДом, мой отец говорил: «К счастью, у нас здесь нет этих проблем», и переключал канал, не в силах смотреть на страдания. Мне хотелось исчезнуть с лица земли, но вместо этого я выходила в свет как можно чаще, по крайнем мере, когда Эва приезжала в гости из Англии. Тогда мы проводили самые роскошные вечера в афинском клубе «Кукушка».

Я арендовала дом в историческом районе Плака 2 , потому что мне хотелось быть одной и не привлекать к себе внимания. В то время я могла начать работу над статьей в три часа ночи, а к полудню полностью подготовить ее к работе. Я заходила в старое здание газеты «Vima» на площади Карицы, чтобы обсудить статью с главным редактором, возвращалась домой поспать до вечера, и планировала свою новую экспедицию. Когда Эвы не было, я иногда выходила одна, каталась, напевая свои любимые песни, пока не приезжала в свой клуб, где тусовалась с ди-джеем, который был рад моему присутствию даже без Эвы. Это были бессмысленные усилия, но, по крайней мере, они заполняли мое свободное время. На работе удивлялись: «Говорят, ты каждый день на вечеринке». Мной всегда гордились. Димитрий не переставал присылать письма мне домой. Иногда мы виделись, но чувствовали себя неловко. Недавно я нашла письмо, которое он написал в 1989-м, и включила его в книгу, чтобы показать, каким он был человеком и какой обладал интуицией:

Прошло четыре года с момента нашей первой встречи. Четыре года прекрасных и ужасных отношений, ставших скрытными и непристойными из-за одного случая. Я не хочу изображать это по-другому. Независимо от того, что я говорю или что я пишу тебе, я должен стыдиться даже смотреть тебе в лицо и не сметь просить о свидании, пригласить пообедать, или, того хуже, заняться с тобой любовью.

Я хочу, чтобы ты мне верила, я именно это чувствую, особенно последнее время. Если ты спросишь меня, что случилось и о чем я думаю, когда я молчалив и невесел, что у меня на душе? Всегда одно и то же. Я хочу сказать тебе, что я тебя люблю и желаю тебя, но я не могу произнести ни слова, когда мы встречаемся. Я хотел бы быть другим при каждой нашей встрече. Вот как я живу, и вот каким я научился быть, как искренни мои чувства к тебе, потому что я люблю тебя, хочу тебя и скучаю по тебе. Возможно, ты скажешь, что это наглость с моей стороны даже писать тебе эти глупости, но мне не легко остановиться. Ты даже не представляешь, как мне хочется, чтобы все было иначе, или, по меньшей мере, чтобы кое-что не случалось. Ты была великой любовью всей моей жизни. Сейчас это уже не то, что было, не то в любом случае. Не так, по крайней мере, как было не так давно. Но при каждой нашей встрече я вижу, что ты не винишь меня.

Но все же, каждый раз при наших встречах я становлюсь словно безумный, две стороны борются внутри меня, и ни одна не может победить. В такие моменты я вспоминаю об игре в крестики-нолики. Ты когда-нибудь играла в нее в детстве? Это очень скучная игра, в которой никто не может победить. Ее можно сравнить с моим психологическим состоянием каждый раз, когда я думаю о тебе. Любовь и стремление с одной стороны, эйфория, другими словами, и отвращение к самому себе — с другой.

Будучи не в силах делать что-либо другое, я часто мечтаю о прошлом и о том, как у нас с тобой все могло бы быть. Именно в этот момент я начинаю плакать, меня охватывает ярость — я хочу разбить себе голову о стену и, в то же время, я бы хотел просто позвонить тебе и говорить тысячи ласковых слов, нежных и пустяковых. Но я никогда этого не сделаю, а буду только мечтать.

И теперь, держа это письмо в руке, я перечитываю слова: «Скрытность и непристойность» — вот как он описал то, что произошло в нашей жизни. У меня было подобное чувство, но я не могла этого выразить. Димитрий умер от СПИДа намного позже, я узнала об этом, когда проходила курс анти-ретровирусной терапии. В течение многих лет я считала, что его убил вирус ВИЧ, так было до тех пор, пока «Х», мой друг, пожелавший остаться анонимным, не написал мне:

Вирус ВИЧ никогда и нигде не был выделен. Если у кого-нибудь есть сомнения, они легко могут убедиться в этой истине без напрасных опровержений. Нужно просто запросить оригинальную научную публикацию. Обычно такие публикации легко получить в министерстве здравоохранения, либо университеты могут предоставить подобную научную публикацию, если она существует. В Германии, Австрии, Италии или где-либо в другом месте это оказалось невозможным, несмотря на 12 лет постоянных вопросов, задаваемых властям и гражданами, и учеными; потому что этих публикаций не существует.

Сегодня кажется невероятным, что этот вирус никогда не был выделен (неужели нас так долго обманывали?), но мы в этом не сомневались тогда в 1985-м, когда в нашей среде словно разорвалась бомба, всего год спустя после анонса СПИДа министром здравоохранения США Маргарет Хеклер на международной пресс-конференции. В ее заявлении утверждалось, что «ВИЧ» является «возможной причиной» СПИДа. Но вот что любопытно, слово «возможной» было опущено в последующих сообщениях СМИ. Общее ощущение было таким, что это заявление должно подвергаться сомнению, потому что не было высказано никаких возражений. Австралийский профессор Хирам Катон написал десять лет спустя в своей книге «Мираж СПИДа» 3 :

Журналисты, описывающие это событие, не заметили контрольных сигналов того, что во всем этом было что-то подозрительное. Очевидной алогичностью было то, что сообщение было сделано еще до публикации статей, представляющих доказательство. Твердое правило научной публикации запрещает такую практику. Это создает помехи критическому восприятию, так как ученые не могут комментировать исследование, которого они не видели. [. ]

Так случилось, что довольно много ученых не слишком поверили в заявления Галло. Но их голоса не были услышаны, потому что журналисты не искали критических комментариев. И через очень короткое время это стало настолько общепринятым, что критические взгляды стали казаться заблуждением, и даже «идиотизмом».

Журналисты могли бы еще исправить это упущение, когда в 1995-м зазвучали требования, подобные заявлениям Хирама Катона. Удивительно, но этого так и не произошло. По какой-то причине они пренебрегли выполнением своей основной задачи, которая заключается в проверке источника информации. Но в то время я этого не знала. Не знала я и о том, что вирус ВИЧ, возможно, никогда и не существовал, и что я никогда не была ничем инфицирована.

Таким образом, моя ошибка была не в том, что я влюбилась в человека, который не соблюдал принятые правила поведения. Это было что-то иное, не совсем материальное. Возможно, она состояла в том, что я верила всему, что говорили «ученые» эксперты по этому предмету? Я и вообразить себе не могла, что на самом деле эти эксперты ничего не знали и могли заблуждаться.

1 «To Vima» это солидная греческая газета; она выходит ежедневно, кроме понедельников, ее главный номер выходит по воскресеньям.

2 Район Плака в Афинах находится в тени Акрополя, как поселок в черте города, популярный район.

3 Хирам Катон, «Мираж СПИДа», 1995 глава 6 «Научный хлам идет ко дну»

Глава 2. Расплата: Диагноз, который мне поставили

В течение девяти лет после первого предположительного обнаружения вируса в моей крови, все было под контролем. Дома абсолютно ни о чем не подозревали. Чтобы быть в этом абсолютно уверенной, я играла свою роль чрезвычайно убедительно. Только мой отец время от времени говорил: «Пора бы тебе уже найти мужчину своей жизни». Сначала я вела себя так, как будто не понимаю, о чем он говорит, а потом арендовала дом в Плаке, просто чтобы не слышать этого. В 1990-м, когда главным редактором была Гиани Претентери, в газете «To Vima» добавился раздел «Новые Времена». Я взяла на себя две центральные страницы, где обсуждались тенденции книжного рынка; в течение примерно пяти лет непрерывной работы я писала хорошие статьи, зарабатывая приличную репутацию в газете и в издательском мире. Все это приносило мне удовлетворение и поддерживало во мне жизнь. В то время я много путешествовала по рабочим приглашениям в Венецию, Югославию, Египет, Нью-Йорк, Вашингтон и Турцию.

В других городах я впадала в меланхолию, потому что думала о красивых местах, которыми мне не суждено любоваться с моим избранником. Особенно сильно это проявилось в Черногории во время вечернего торжества накануне распада Югославии. Мы были официально приглашены государственным Департаментом страны, перед нашим столом стояли трое цыган со скрипками, на лицах у них были пьяные улыбки. Увидев, что они приближаются, я встала. Они заиграли божественную мелодию и запели слова о любви, которых я не понимала, но мне захотелось заплакать. Заболеют ли эти люди СПИДом? Сомневаюсь. Какую же ошибку допустила я? Я всего лишь влюбилась. Почему я не могу быть цыганкой? И тут на меня нахлынуло желание — я захотела влюбиться в первого же встречного. Но тут же вспомнила, что мне это запрещено. Чувство крушения надежд не покидало меня весь остаток поездки.

Вернувшись в Афины, в том же 1990-м году, я впервые почувствовала странное ухудшение здоровья, сначала на грудной клетке высыпал опоясывающий лишай, который быстро прошел, затем, в 1992-м, на лице появилась сыпь, похожая на сильные угри. Это оказалась стафилококковая инфекция, потребовавшая многочисленных визитов к дерматологу. Впервые врачи начали играть существенную роль в моей жизни.

Слабая надежда забрезжила, когда мой брат подключился из дому к Интернет, одним из первых в Греции. Я начала разыскивать информацию по СПИДу, хотя в то время еще даже не существовало поисковика Google. Но те несколько страниц, которые мне удалось найти, на самом деле большой помощи не принесли.

С большими сомнениями я попыталась вернуть в свою жизнь свидания, но это привело всего лишь к двум-трем кратковременным романам. Затем, в 1993-м, отношения выскользнули из-под моего контроля и начали превращаться во что-то более серьезное. Я запаниковала, потому что он хотел жениться на мне.

Примерно в 1994-м моя производительность на работе начала снижаться, все вечерние прогулки были сведены к минимуму, как и все остальное. Во время летнего отпуска, который я тогда проводила с Нико Врано, любой холмик заставлял меня повернуть и идти прочь. «Давай пойдем другой дорогой», — говорила я в таких случаях. Позже, уже в Афинах, когда я старалась сконцентрировать взгляд на экране компьютера, мне казалось, что голова невыносимо тяжелая. Неужели СПИД уже стучится в двери? И я должна слабеть, не говоря ни слова. Потом меня вынесут на носилках, и смерть не заставит себя долго ждать. Я была готова к такому сценарию, я видела, как он приближается. Неужели я сама спровоцировала все это? Была ли здесь моя вина? Все развивалось так, как я и предполагала. Во время Пасхи 1995-го у меня был непрекращающийся жар, и Нико сам отвез меня к доктору из EODEAP 5 , а оттуда в Афинский Медицинский Центр, что позволяла моя страховка, полученная в Союзе Журналистов. Мне пришлось выдержать целую неделю анализов, и все они дали отрицательные результаты, но причину моей болезни так и не определили. Врачи приходили и уходили, нервно меня обследовали, просили потерпеть. Им не оставалось ничего другого.

В конце концов, я сама предложила провести тест на СПИД. Врачи посмотрели на меня с благодарностью. Хорошая идея! Они вышли и позвали сестру, чтобы та взяла анализ крови.

В результате, спустя несколько дней ко мне вошли два врача и медсестра, наряженные как космонавты. Они выстроились в ряд и, не снимая защитных масок, объявили, что результаты теста позитивны. После этого меня отконвоировали в другое отделение. Работа этих врачей была закончена, и они больше ничего не могли добавить.

Предположительно я была инфицирована вирусом ВИЧ, что означало назначение специального режима. Единственное, о чем меня спросили, это какую больницу я предпочитаю, «Лейко» или «Евангелизмо», потому что там были специальные отделения для пациентов со СПИДом. Чтобы исключить возможность встречи со знакомыми в «Евангелизмо», я выбрала «Лейко». К счастью, в то время моей мамы в Афинах не было. Она работала директором школы на острове Эвиа. Отец, сам бывший школьный директор, рано вышел на пенсию из-за проблем с сердцем, но он никогда не вмешивался в мою личную жизнь.

Врачи больницы «Лейко» на самом деле уже были знакомы со СПИДом. Во-первых, они были одеты как медики, а не как космонавты, и не были так напуганы. Это очень ободряло. Но относительно назначенного мне лечения была непроницаемая стена молчания. Казалось, что врачи принадлежат к совершенно секретному обществу, куда могут быть приняты только посвященные лица. Но у меня был СПИД, и я должна была доверять им, если хотела выжить. Они так же подчеркнули, что будет лучше для меня, если я не стану ничего никому говорить.

После того как я оправилась от лихорадки, мы с Нико покинули больницу, вернулись домой и попытались собраться с мыслями. В то время Нико был совершенно ошеломлен. Любопытно, но его реакция была совершенно такая же, как моя в 1985-м. Он был опустошен и очень страдал, но не винил меня ни одной секунды. Но, все же, было одно маленькое отличие. Его тест на антитела дал отрицательные результаты. Он дважды повторял тест, и оба раза результаты были отрицательными. «Не трать зря время, я читала, что вирус не может передаваться от женщины к мужчине», — сказала я ему. Несмотря на невыносимые затруднения, Нико еще некоторое время оставался со мной.

Мои славные врачи сообщили, что я достигла финальной стадии СПИДа. Я была инфицирована уже на протяжении десяти лет, и количество клеток Т4 снизилось до 26 — в соответствии с чем я уже должна была быть мертва. Мне сказали, что слишком позднее обращение к врачу привело к необратимому развитию болезни. Они понимали все! В конце концов, я должна была даже принести извинения. Мне могли предложить только небольшое продление жизни за счет приема АЗТ, за что я их поблагодарила. В газете я попросила дать мне отпуск на полтора месяца, чтобы все обдумать.

Моя семья все еще ничего не подозревала. На работе же слухи разнеслись почти мгновенно через журналистскую ассоциацию EDOEAP. Я не уверена, согласуется ли с нравственными нормами то, что разглашение этих фактов было разрешено, но, в конечном счете, это сыграло свою положительную роль. Я спровоцировала это тем, что попросила такой длительный отпуск, и вскоре секретарь вызвал меня к Ставросу Психарису, директору газеты, пригласив зайти в его офис, когда я смогу. На следующие день, когда я пришла, он уже все знал. Он ни о чем меня не спрашивал, только сообщил, что я прекрасно выгляжу, что беспокоиться не о чем, я могу не выходить на работу столько, сколько будет нужно, но при этом буду получать свою зарплату. Я не стала возвращаться до конца отпуска, потому что мне на самом деле нужно было время, чтобы оправиться от последних сообщений из больницы «Лейко». Фактически я вернулась в офис, чтобы получить ту поддержку, в которой я нуждалась. Хранить секрет от домашних можно было бесконечно. В конце концов, все оказалось не так ужасно, казалось, я полностью восстановилась.

Возвращаясь к настоящему, хочется задать вопрос:

Что же на самом деле было диагностировано, что заставило врачей считать, что у меня СПИД? Врачи сказали, что это был низкий уровень клеток Т4, пневмоцистная пневмония и позитивный анализ на ВИЧ — они понятия не имели, что анализ был позитивным и за десять лет до того. Для меня это имело смысл.

В то время я не сомневалась в информации, которую находила о своей болезни. Сведения, которые я узнавала от доктора Т. К., профессора университета, и все, что я читала в Интернете, казалось, прямо описывают мой случай. В 1985-м мне делали ELISA — тест, а в 1995-м его повторили для образца крови, присланного из Афинского Медицинского Центра. После этого тест Вестерн Блот подтвердил результаты для образца крови из больницы «Лейко». При помощи этих тестов определялся СПИД, значит, я была на правильном пути.

Но никто мне не сказал ни в 1985-м, ни в 1995-м, что на коробках с этими тестами были наклейки, на которых было написано о сомнениях производителей в достоверности самих этих тестов. Очень может быть, что и сами врачи не знали об этом. Зато фармацевтические компании хорошо знали, как защитить себя от судебных исков. Однажды я встречалась с подобным в фильме Робина Сковилла «Обратная сторона СПИДа» (2004), и еще один раз совсем недавно в интервью, которое дал профессор Чикагского университета, доктор Маниотис, нашему вашингтонскому корреспонденту Ламбросу Папантониу. Интервью было опубликовано в ноябре 2007 в Афинах в еженедельной независимой газете «Friday + 13» под заголовком «СПИД: Мировой скандал». Вот выдержка из этого интервью:

Создатели наборов тестов для диагностики «ВИЧ» или развития «СПИДа» сами осознают это, и все они утверждают, что их наборы тестов ИФА, Вестерн Блот и ПЦР на самом деле не могут выявлять вирус «ВИЧ».

Например, на вкладыше к набору для ВИЧ-теста ИФА от корпорации Эббот Лабораториз сообщается, что для диагностики СПИДа нельзя пользоваться одним только тестом ИФА.

Возможно, самым важным сообщением на вкладыше к продукции Эббот является то, что «в настоящее время нет общепризнанного стандарта для установления присутствия или отсутствия ВИЧ-антител в крови человека».

На вкладыше к набору тестов Вестерн Блот компании Epitope написано: «не используйте данный набор в качестве единственной базы для диагностирования ВИЧ инфекции».

Тест-система «PCR amplicor HIV» компании Roche утверждает, что она не предназначена для скрининговых тестов на ВИЧ и не является диагностическим тестом, подтверждающим инфицирование вирусом ВИЧ.

Анализ NucliSens HIV утверждает, что он не предназначен для использования в качестве скринингового теста на ВИЧ, и не должен использоваться в качестве диагностического теста на инфицирование ВИЧ-1.

Тест COBAS AmpliScreen HIV-1 утверждает, что он не предназначен для использования в качестве диагностического инструмента.

Вкладыш к набору тестов HIV Western Blot Kit компании Cambridge Biotech утверждает, что клиническая роль антител к ВИЧ у пациентов, не обнаруживающих симптомов заболевания, «не известна». Это предостережение на вкладыше фактически является печатным признанием того факта, что неизвестно, является ли ВИЧ причиной СПИДа. И оно находится прямо в комплекте теста на ВИЧ.

Средства массовой информации и правительство нам постоянно твердят, что клиническое значение присутствия антител означает, что через некоторое время вы умрете от СПИДа. Как же они могут давать лекарства миллионам людей на всех континентах или детям, или вообще кому-либо, ничего не зная о клиническом значении позитивности теста? Для чего же тогда все это делается? Если это не скрининговый и не диагностический тест, то что же это за тест вообще? Детектор лжи, чтобы проверить, не переспали ли вы с кем-нибудь?

Вкладыши производителей тестов постоянно меняются, начиная с 1984 года и вплоть до настоящего времени. Производители 6 закладывают в свои формулировки все больше и больше двусмысленностей, чтобы уберечь себя от какой бы то ни было ответственности, если им придется защищаться. Они как будто чувствуют, что многие люди уже пострадали, и поэтому стараются маневрировать более искусно. Начиная с 1984 года, официальный вкладыш ELISA теста на ВИЧ звучал следующим образом: «причиной СПИДа является вирус ВИЧ». В ноябре 2002-го появляется новый вкладыш «СПИД: считается, что причиной СПИД-ассоциированного комплекса и состояния, предшествующего СПИДу, является вирус ВИЧ», а сейчас мы имеем еще более неуверенное заявление, что «опубликованные данные показывают сильную корреляцию между СПИДом и ретровирусом, называемым ВИЧ». Эта последняя цитата обнаружена на вкладыше к новому ELISA тесту (Vironostika HIV-1 Plus O Microelisa System), который был утвержден в июне 2003 года Федеральным Управлением США по лекарственным препаратам.

Так что же означает позитивный результат теста на ВИЧ? Замечательный ученый-микробиолог Ангелос Сицилиан, с кем я позже повстречалась, пытался прояснить этот вопрос. В книге я буду использовать это имя, потому что он пожелал остаться анонимным, опасаясь рисковать своей профессиональной карьерой перед лицом ведомства СПИДа. Он писал мне:

Насколько мне известно, впервые в эпидемиологической истории произошел подобный парадокс. В одних частях света наблюдается увеличение заболеваемости, а в других уменьшение. В частности, в Африке и Соединенных Штатах сообщают о росте, в то время как в Европе количество случаев снижается. Этот эпидемиологический парадокс, похоже, обусловлен существованием различных диагностических показателей.

Другими словами манипуляции с результатами диагностики в Европе производятся более гуманно, чем в странах, где гуманность идет на спад, как, например, в США, где количество позитивных диагнозов продолжает расти. То же самое происходит и в Африке, за исключением ЮАР, где президент Табо Мбеки заслужил большое уважение, выступая против сомнительных догадок, оказавшихся очень прибыльными и фактически превратившимися в «несомненные факты». Тем не менее, ему пришлось заплатить существенную политическую цену за свою позицию.

Все это касается так называемого ВИЧ 1-2 ELISA теста. Когда же речь заходит о тестах Вестерн Блот, то специалисты по СПИДу начинают восторженно возвеличивать его результаты прямо-таки до золотых стандартов. Но достаточно прочитать отчет Элени Пападопулос-Элеопулос* из Австралии, чтобы понять, что расшифровку сложнейших данных с таким же успехом могла бы делать и обычная гадалка, результаты были бы примерно одинаковы. (* Элени Пападопулос-Элеопулос, Валендар Ф. Тернер и Джон М. Пападимитриу Био/Технологии Том 11, июнь 1993-го «Является ли позитивный результат теста Вестерн Блот доказательством инфицированности вирусом ВИЧ?»). И это о тесте, характеристики которого повсюду считаются эталоном точности! Любопытно и немного подозрительно то, что данный тест делается только в определенных лабораториях, а для общественных лабораторий он закрыт, и там даже не обучают его проведению.

Несколько лет тому назад была предложена награда в 50000 долларов США за обнаружение любого исследования, опубликованного в рецензируемом научном медицинском журнале, которое бы подтверждало какой-либо тест на ВИЧ путем обнаружения и изоляции вирусов ВИЧ в свежих образцах ткани, взятых у человека с позитивными результатами теста 7 . И так как до сих пор никто не заявил прав на эту награду, то такими ли нелогичными являются рекомендации прекратить делать эти тесты? И, конечно же, рекомендации прекратить лечение от этого недиагностируемого вируса?

Остается один вопрос. Что является причиной, приводящей к смерти от СПИДа, если не вирус ВИЧ? Часть ответа дает свидетель событий, относящихся к тому периоду, когда синдром только-только появился, специалист по лечению СПИДа и исследователь ингибиторов протеазы, Дэвид Расник: «СПИД в 1980-х в первую очередь был вызван эпидемией использования рекреационных наркотиков в Соединенных Штатах и Европе. Тем не менее, в 1990-х наблюдались значительные изменения. В 1990-х, по меньшей мере, половина всех новых случаев СПИДа, может быть, даже 60%, являлись непосредственным результатом самой антиретровирусной терапии».

Дело не только в том, что множество побочных эффектов первой антиретровирусной терапии аналогичны действию СПИДа, проведенные оценки показывают, что за первое десятилетие применения АЗТ, с 1987 по 1997 годы, от применения этого препарата умерло больше американцев, чем было убито за время войны во Вьетнаме, а это около 300000 молодых людей.

Тем не менее, когда мне в 1995-м предложили антиретровирусное лечение, я ничего не знала о предостережениях, которые уже были изложены в книге «СПИД-войны: Пропаганда, спекуляция и геноцид со стороны медицинско-промышленного комплекса», опубликованной в 1993-м Джоном Лориценом 8 :

Человек с диагнозом «СПИД» не выживет, если не будет поддерживать свою независимость от врачей. Горькая правда состоит в том, что практически все врачи, лечащие пациентов со СПИДом, прописывают аналоги нуклеозида, таким образом, гарантируя фатальный результат.

Из-за своей наивности я тогда согласилась принимать эти лекарства.

5 EDOEAP, Ассоциация журналистов по здравоохранению и пенсионному обеспечению

6 Из Alive & Well emailer, 13 ноября, 2003, Кристин Меджор «Скрытые факты о тестах на ВИЧ: Что напечатано мелким шрифтом», http://www.aliveandwell.org/html/questioning/hidden_facts.html, доступ 27 декабря, 2008

7 Данные организации Кристин Маггиор «Alive and Well AIDS Alternative» в Лос-Анджелесе http://www.aliveandwell.org/html/award.html (доступ 27 декабря, 2008).

8 Джон Лорицен «Война СПИД: Пропаганда, спекуляция и геноцид медицинско-промышленного комплекса» Asklepios, 1993 (стр. 215)

Глава 3. Преисподняя: Вредоносные побочные эффекты предписанной терапии

Я начала принимать АЗТ, как мне было предписано. Тогда это было единственное лекарство против СПИДа, которое можно было достать в Греции. Но потом мне в голову пришла другая мысль. Я чувствовала, что у меня все еще есть время поменять курс лечения, потому что я опять чувствовала себя хорошо. В Интернете я нашла информацию, что моей единственной альтернативой было здоровая диета из корнеплодов и экстрактов растений, которую можно было получить в интернате для СПИД-пациентов на одном из островов Испании. Желая на время исчезнуть, я нашла эту идею заманчивой. После того как мы обсудили эту возможность с Анной Влавиану, коллегой-журналисткой, она выхлопотала для меня 1000000 драхм (около 3000 евро) финансовой помощи для покрытия расходов на поездку у Ставроса Психариса, выпускающего менеджера нашей газеты.

Но когда я рассказала о своем решении доктору Кордоси, он ответил: «Без лечения вы сможете прожить дней десять». Потрясенная, я поблагодарила его за спасение от шарлатанов, и продолжила принимать АЗТ. Казалось, что это щадящее лекарство, до сих пор я не испытывала никаких побочных эффектов. Мне выдавали эти таблетки в стандартной бутылочке с этикеткой «Ретровир» (коммерческое название препарата АЗТ), на которой не было никаких предупреждений. «Вскоре ученые откроют чудодейственное лекарство, и все это закончится до того, как кто-нибудь об этом узнает, — думала я, — все изменится еще до конца лета».

Я все никак не могла смириться с той болью, которую диагноз СПИД причинит моей семье. Я ни о чем не рассказывала даже моему брату. После повторных запросов мой дорогой доктор согласился провести новое обследование в лондонской больнице. Мой друг-журналист Космас Видос предложил сопровождать меня, и в ноябре 1995-го мы выехали в госпиталь Святого Георга. Результаты моих анализов опять были позитивные, а диагноз не изменился. «В лучшем случае Вам осталось года четыре». Итак, благодаря АЗТ, получена отсрочка, думала я. Но кто знает, что еще найдут ученые за это время! И еше нашла в себе силы пройтись по магазинам Лондона. Мне был выдан смертный приговор, но я все еще чувствовала себя отлично. Было ясно, что я потеряла контроль над своей жизнью, и единственное, о чем я должна была думать, так это о том, как избежать внимания окружающих, как обманывать свою семью, как долго мне удастся это делать, и как мне вернуться из Лондона, будто это была развлекательная поездка. Но почему же нет никаких других симптомов, кроме этой пневмонии? Теперь я спрашивала себя, как же могла случиться такая катастрофа, а я все еще жива? И я с удивлением смотрела на все это, как будто со стороны.

Беда не заставила себя долго ждать. СПИД или АЗТ (я слышала ужасные вещи и о том, и о другом) очень скоро показали свои настоящие лица. К Рождеству мое состояние серьезно ухудшилось. У меня была температура под 40 градусов, и я вынуждена была рассказать брату всю правду. Он пришел в ужас. Крепко обнял меня, бормоча: «Да что же ты такое говоришь?» Он просто не мог поверить в то, что я только что сказала. Я почти не слышала его голоса, но времени терять было нельзя, он позвонил в «скорую», и нас доставили в больницу. Я проснулась на следующее утро и увидела, что передо мной сидит мама, с нежностью глядя мне в глаза. «Это не твоя вина», — сказала она с любовью. «Тебе просто один раз в жизни не повезло. Мы с этим справимся». «Что она говорит», — думала я в отчаянии. Матери — это что-то невероятное!

Но в один прекрасный день меня выписали из больницы — были срочно нужны свободные палаты, и места давали только больным, требующим неотложной помощи. Но вскоре я мне пришлось опять вернуться туда из-за серьезной анемии. Один из известных побочных эффектов АЗТ, как я узнала позже.

Начались мучительные переливания крови, нужен был постоянный запас, и каждый раз мне приходилось бесконечно ждать, пока искали кровь моей группы. Я была то в сознании, то в беспамятстве, и не помнила, сколько времени оставалась в таком состоянии, и сколько мне было сделано переливаний. Когда все это закончилось, меня выписали из больницы и отвезли домой, чтобы там продолжить лечение. Вскоре мое нервное расстройство стало настолько серьезным, что зуд и покалывание не позволяли мне отдохнуть ни днем, ни ночью. Мне приходилось держать ведерко с холодной водой возле кровати, чтобы увлажнять ноги, горевшие как в огне. Это тоже был побочный эффект, известный как периферическая нейропатия. Это был самый худший симптом из всех, которые мне довелось испытать. Во время этого периода я помню также сильнейший кандидозный стоматит. Язык болел так сильно, что я не могла прикоснуться им к зубам. Я не могла ни есть, ни пить, ни говорить. Облегчение приносил только сироп «Ксилокаин», вызывавший онемение во рту. «Принимайте «Ксилокаин» в умеренных дозах», — сказал мне дантист. «Это моя последняя радость», — быстро написала я в блокноте, который носила в кармане на случай, если придется общаться. Это был самый тяжелый стоматит, каким я когда-либо болела. И все эти симптомы обрушились на меня как ураган. Не было времени даже чтобы поплакать.

Когда одеревенение во рту наконец-то прошло, я все еще не могла есть из-за анемии и низкого уровня кровяных телец. Моя мама пыталась увеличить его, загружая в блендер все подряд: фрукты, овощи, и даже мясо. Но я все равно не могла прикоснуться к пище. Наконец мне дали лекарство от другой болезни, которое в качестве побочного эффекта увеличило мой аппетит. Это сработало, и через месяц у меня на талии появился жир. Радость моей мамы была неописуемой. Она увидела, что наши усилия могут приносить результаты. Мне же эти усилия казались бессмысленными, но я об этом не говорила. Количество кровяных телец оставалось низким, как и мой запас жизненных сил. «Ты всегда должна была бы быть такой, чуточку полноватой», — говорила мама, чтобы сказать хоть что-то.

Вскоре после этого, в сентябре 1996-го, у меня в глазах обнаружили цитомегаловирус, который мог вызвать слепоту, и засыпали новым потоком еще непроверенных таблеток. В день нужно было глотать по двенадцать штук, но они хотя бы на время заменили уколы, как курс лечения в этом состоянии. Теперь, плюс ко всему, я начала размышлять о слепоте. Я должна была подготовиться к ее возможному наступлению, потому что уверенности в лечении не было. Нам оставалось только ждать и надеяться. И мне опять повезло оказаться среди счастливчиков, для которых только что изобрели этот новый метод лечения.

«Это новейшее открытие», — подобные слова я обычно слышала каждый раз, когда начиналось новое лечение. Наверное, я была первым подопытным кроликом, а в конце фактически осталась единственной, кому удалось выжить. Мне, в самом деле, очень повезло, ведь меня спасли буквально в последний момент. Многие из моих соседей по палате и по больнице умерли тем же летом. Я была единственной остававшейся в живых к сентябрю 1996-го, когда на рынке появился ингибитор протеазы. Итак, двенадцать таблеток от цитомегаловируса сочетались с моим прежним медицинским коктейлем из «Норвира», 3ТС и «Хивида». Ежедневно я принимала 23 таблетки, и эта мощная комбинация вновь поставила меня на ноги (хотя, возможно, все, что для этого было нужно, так это прекращение приема АЗТ). Мне даже удалось крестить первенца Вили. Она настаивала, и мне пришлось согласиться стать крестной матерью. Была Пасха 1997-го, и, как ни странно, в тот день я чувствовала себя великолепно.

Лечение цитомегаловируса было прекращено через два года. Мне удалось избежать слепоты. Теперь я должна была раз в неделю посещать больницу для внутривенного введения специального препарата, который нейтрализовывал некоторые опасные побочные эффекты лечения. Мама обычно ходила вместе со мной, сопровождая меня по коридорам и в регистратуру. «Вообще-то это я должна бы поддерживать тебя, мама, а не наоборот», — каждый раз говорила я, опираясь на нее. «Ничего, милая, это только временно», — отвечала она, когда мы садились в машину. Она оставляла меня ожидать на скамейке перед больницей, а сама отправлялась искать парковку на какой-нибудь улице в окрестностях Гуди. Потом я видела, как она спешит ко мне, чтобы отвести меня на это ненавистное внутривенное вливание. Но каждый раз, когда я видела, как она приближается, мне становилось немного спокойнее. Мне никто не был нужен, кроме мой мамы. С ней я чувствовала себя защищенной ото всех бед, она была моим щитом. Мы вместе заходили в палаты для амбулаторных больных и дожидались медсестер.

Иногда я просыпалась в 7 утра, чтобы поскорее отделаться от этого. Но медсестры всегда начинали свой обход с противоположного конца коридора даже тогда, когда видели, что мы ждем всего одно внутривенное вливание. Процедурный кабинет для пациентов с ВИЧ был расположен в одном крыле с гинекологией и оториноларингологией — так, чтобы не привлекать внимания и не травмировать других пациентов. Естественно, медсестры узнавали нас издалека всякий раз, когда мы приходили. Я хотела, чтобы было известно, что я не лечусь в стационаре. «Почему меня принимают только в последнюю очередь?» — сорвалась однажды я на медсестру, когда та подошла только через час ожидания. «А вы считаете, что больница работает только для вас? У нас здесь много дел.» — ответила она. «Я одна из тех, для кого она работает», — сказала я тем же тоном, и мне удалось разозлить медсестру как раз во время поиска вены. Вообще, поиск моих вен был одной из самых сложных задач для больничного персонала. Вены на обеих руках у меня были либо порваны, либо заблокированы. Одна медсестра терпела неудачу, другая пыталась сделать, и у нее тоже не получалось. Я молча сидела, в то время как мама металась в поисках доброй и терпеливой медсестры, которая бы успешно могла справиться с этой задачей. Каждый раз было неизвестно, сколько на это уйдет времени, но дело должно было быть доведено до конца.

Потом начиналась пытка. При внутривенном вливании мой желудок болел в течение всех 3-4 часов, пока лекарство капля за каплей поступало из бутылочки, висящей у меня над головой. «Нужно уменьшить скорость вливания, чтобы не раздражать желудок», — говорила мне каждая медсестра, которая заходила в кабинет. Но если замедлить, то вливание займет десять часов. Я попыталась проверить, насколько я смогу управлять потоком, и взяла контроль в свои руки. Мама всегда была рядом, чтобы поддержать меня. «Потерпи, посмотри, как нам тут хорошо вдвоем. Все ушли. Зачем так торопиться домой? Что ты там собираешься делать?» Я не отвечала, погрузившись в собственные мысли. «Какая же у меня замечательная мама. А я так огорчила ее. Я — идиотка, глупая, никчемная, смехотворная». «Вы приходили уже 165 раз», — сказала мне секретарша в регистратуре. Я молилась, чтобы настал тот день, когда я больше не увижу ее. Но на следующем этапе изменение состояло только в том, что внутривенные вливания стали делать не раз в неделю, а раз в две недели. Я даже не могу вспомнить, когда прекратились эти визиты. Наверно тогда, когда я изменила лечение.

Почувствовав себя нормальным человеком, я опять пошла работать в газету. Никос Бакунакис, который, пока у меня были серьезные побочные эффекты и почти не было надежды, вел книжный раздел, похоже, все еще рассчитывал на меня. Меня это ободрило, и я хотела доказать, что он прав. Я не слишком задерживалась на работе, но задания всегда были выполнены. Он радушно принимал все мои советы на счет статей, поэтому я могла удалиться с победной улыбкой и продолжать работать над ними дома. Никто не спрашивал, где я находила новые идеи, ведь я была постоянно прикована к постели. Все просто были рады меня видеть. Благодаря моему хорошему другу Костасу Вукелатосу, издателю журнала «Ичнеутис» и основателю книжной статистики в Греции, я ни дня не оставалась без продолжительного, очаровательного, информативного разговора с ним по телефону. «Не сдавайся», — говорил он мне, если я отчаивалась и проявляла слабость. «У меня для тебя есть хорошая тема. Тебе понравится». Когда я не могла выходить, он присылал мне необходимый материал по почте.

Все остальное время занимал прием таблеток по часам. «Норвир» приходилось хранить в холодильнике, а в морозилке постоянно стоял охладитель на случай, если мне нужно будет взять таблетки с собой, когда я выхожу. Я украдкой, как воришка, пробиралась к холодильнику, чтобы проглатывать по три огромные таблетки «Норвира» три раза в день, а мама приносила мне остальные, не забывая и об антибиотиках. По крайней мере, отец не спрашивал об этих бутылочках в холодильнике. Но «атипичные» инфекции «спровоцированные вирусом» не давали мне покоя. Каждый раз прописывались все новые антибиотики вместе с лекарствами от СПИДа, вызывавшие все более тяжелый кандидозный стоматит в качестве побочного эффекта. И как я ни береглась, мое состояние постоянно было критическим. Липодистрофия, побочный эффект лечения СПИДа, продолжала искажать мою внешность. Выше талии я полнела, а ноги и ягодицы худели. Зная, что у меня нет выбора, я старалась не обращать на это внимания. В конце концов, я все равно скоро умру. Я была приобщена к религии СПИДа с 1996-го, когда лечение потребовало ежедневного приема 23 таблеток. Со временем произошла метаморфоза. Нужно было становиться либо монахом, либо отшельником. Люди начинали распевать «Славьте Господа». Я была свидетелем, как в эпоху СПИДа это делали даже здоровые люди. Сейчас вспоминают слова Дидо Сотириу 9 : «Страх могущественнее смерти. Можно не бояться смерти, но бояться страха. Сегодня всем правит страх. Он подчинил себе человечество. Начинаясь на поверхности, он проникает в самое сердце».

Я существовала только, чтобы есть, принимать таблетки и превращаться в монстра. Это была не та жизнь, о которой я мечтала, и я не могла найти причину, по которой нужно пытаться сохранять ее. Если бы у меня было право выбирать, я бы предпочла умереть на следующий же день. Но мама настаивала, что все измениться, потому что наука сегодня творит чудеса. «Они найдут исцеление, это всего лишь дело времени».

Наша семья была на краю, но мы были едины. Мы тщательно смотрели друг за другом, как будто боясь потеряться. «Это все моя вина», — повторяла я сама себе. «Такая идиотка, глупая, никчемная и смехотворная. Наша семья была самой лучшей, а теперь она разваливается. По крайней мере, нужно попытаться не умереть, иначе им тоже конец». Постепенно это стало моей навязчивой идеей — не умирать. Похоже, мои близкие были рады видеть меня рядом даже в качестве зомби. Мои визиты в больницу и в газету были последними следами социальной жизни, которая у меня осталась.

Годы приема «Норвира», я не помню, сколько их было, два или три, закончились в 1999 вторым приступом острой кишечной инфекции. И каждый раз, когда меня госпитализировали, мама не оставляла меня ни на минуту. Мой брат Стасис навещал меня, он часами оставался со мной, и мы смеялись над всякими глупостями, которые он рассказывал. Ничто не могло изменить наших старых привычек. Брат уходил, и мы в молчании наслаждались спокойствием. В конце концов, это было чудо, что мы все еще вместе. Отец не мог приходить в больницу и получал новости от меня по телефону.

Когда я вновь вернулась домой, мы узнали, что теперь «Норвир» доступен в форме сиропа для более удобного потребления. Но это оказалось неприемлемым. Я попробовала эту жидкость, по вкусу напоминавшую бензин, но не смогла выпить ни капли. Я сказала об этом врачу, но он ответил, что теперь либо сироп, либо уколы. Таблеток больше не было! Мама тоже попробовала сироп, чтобы помочь мне сделать выбор. Мы понимали, что все это для моего же блага, но для меня оказалось невозможным проглотить эту жидкость и во второй раз, а уколы были просто вне обсуждения. Это был мой первый революционный шаг. Я слышала о существовании лучшего комплекса из «Криксивана» (еще одного члена семейства ингибиторов протеазы) в качестве главного компонента и двух других таблеток, названия которых я уже не помню, помню только, что они не требовали охлаждения.

Такие изменения были для меня удобны. «И почему я с самого начала не принимала «Криксиван»? Тогда бы я избежала липодистрофии, вызванной «Норвиром»!» — думала я тогда, стараясь найти способ принимать более действенное участие в решениях, которые принимались за меня. Я медленно восстанавливала фигуру, и, когда внешность стала более приемлемой, начала посещать афинский центр красоты и здоровья. Я стала уверенней и на следующий год даже завела новый роман. Это был важный тест для меня, потому что за годы «Норвира» я почти забыла о своей женственности. Я не чувствовала себя ни женщиной, ни мужчиной, а чем-то нейтральным, безразличным и бездушным. Звучит невероятно, но в начале 2000-го года я даже переехала жить к своему новому бой-френду. Он был невероятно легок в общении, отважен, силен, здоров и ничего не боялся. К тому же он был на четыре года моложе меня. Он знал мою историю, и то восхищался мной, то жалел меня. Мама смотрела на эту новую ситуацию с явным удовлетворением. Это было признаком моего выздоровления. Врачи, похоже, тоже были довольны результатами своих трудов.

Я жила с Марио Циргиотисом один год, в течение которого у меня начали выпадать волосы. Мы находили их во всех углах дома, но, к счастью, я не облысела. Однажды в 2001-м я проснулась утром, было Рождество. Я что-то несвязно бормотала, в ярости швыряя и разбрасывая свои одеяла и одежду. Никто не был готов к такому, и Марио вызвал «скорую». Через два дня я очнулась в палате интенсивной терапии стационарной общей больницы. Это был первый приступ менингита, который приписали вирусу, связанному с «ВИЧ»-инфекцией. Несмотря на свои шумные и яркие проявления, менингит прошел относительно быстро, где-то через месяц. Но мое состояние оставалось неустойчивым, и я почувствовала необходимость вернуться домой. На самом деле весь переезд устроила мама, потому что мое здоровье было очень нестабильно. Мы вступили в новый период неврологических проблем, вызванных использованием «Криксивана».

Вскоре оказалось, что я не в состоянии говорить членораздельно, и еще одним сюрпризом для меня стало то, что когда я пытаюсь говорить, то забываю, о чем говорю. Кончилось тем, что я была не в состоянии открыть входную дверь собственного дома, потому что ключ безудержно дрожал в моей руке. Происходило и еще кое-что, не связанное с дрожью. Сковородка выскользнула у меня из рук прямо в раковину как раз перед тем, как я собиралась готовить, будто кто-то внутри меня подавал неверные команды. Я не могла написать даже собственного имени при визите в банк, как ни старалась. Было невозможно правильно двигать рукой. «Давайте я напишу за вас», — предлагал мне кто-нибудь из сочувствующих. Я не могла выполнять даже простейших действий.

Однажды я рухнула прямо на улице, и меня подобрал владелец ресторана, расположенного на углу. Он занес меня в помещение и дал мне прийти в себя. «Вы потеряли сознание», — сказал он, но я видела, что для обычного обморока он слишком сильно напуган. После нескольких подобных инцидентов я узнала, что теперь страдаю небольшими эпилептическими припадками. Еще один кошмар, быстрый, как удар молнии. «Ты травмируешь окружающих», — сказала мама. Естественно, так как я ничего не помнила, то я не могла знать о том, когда я травмирую людей. Жизнь наполнилась постоянным страхом, даже дома. «Эпилептические припадки не обязательно станут постоянными, — объяснил невропатолог, — возможно, они случаются только лишь при определенных условиях». Мне дали другую комбинацию таблеток. Припадки прекратились, но появилось кое-что другое. У меня стало двоиться в глазах. Я рассказала об этом невропатологу, который стал теперь моим вторым врачом, после врача, лечившего от СПИДа. «Ах, у вас двоится в глазах», — сказал он и опять изменил неврологическое лечение, в очередной раз сочетая его с лекарствами от СПИДа.

«Наберись терпения, милая. Доктора стараются изо всех сил», — опять повторяла мама. Однажды изображение в глазах стало не только двойным, но еще и размытым. К Рождеству 2002-го мое состояние опять обострилось, и меня в состоянии комы привычно повезли в больницу. Опять я перепугала всех посреди ночи. «Мам, ты еще не жалеешь, что родила меня?» — спросила я, очнувшись и увидев ее рядом с собой. «Никогда, ты подарила мне величайшую радость, а теперь ты в одиночку ведешь такую борьбу! Что я могу для тебя сделать?»

Сделать она не могла ничего. Опять в течение 3-4 недель никто не мог определить, какой микроб напал на меня. Я чувствовала, что ждать остается уже совсем недолго, я уже «уходила» и была счастлива. Я смотрела на себя, в памяти всплывали разные сцены из моей жизни, как будто просматривала фильм. Там я была яркой, улыбающейся, у меня была хорошая жизнь, до настоящего момента. Открыв глаза, я увидела маму совсем рядом. «Все прошло», — только и смогла я произнести и увидела, что она кивнула. Я хотела сказать: «Спасибо тебе», но никто не расслышал. Доктор Кордосис специально пригласил профессора неврологии из другой больницы. Он вошел, одетый в костюм, был выходной. «Ее состояние весьма критическое, и проблема в том, что она не сообщает нам о своих симптомах», — сказал он маме немного раньше. «Мы ничего не можем обещать», — сообщил новый невролог.

Однажды доктора зашли ко мне, подозрительно улыбаясь. После повторных исследований им удалось поймать микроб, по-видимому, это был туберкулезный менингит. Это было худшее из всего, что могло со мной произойти, но, по крайней мере, они теперь знали, какой антибиотик мне назначить. И началась еще одна «агрессивная» терапия, и когда я начала восстанавливаться в больнице, то уже не имела ни малейшего понятия, где я нахожусь. Однажды утром я даже потребовала принести мне на веранду кофе и печенье. Но это совершенно выпало из моей памяти. Хотя я помнила, как мне этого хотелось, кофе с печеньем на веранде казалось одной из величайших радостей в жизни. Мой брат пришел в больницу, а я даже не узнала его. Разные люди заходили в мою комнату, а я их не замечала, как мне говорили позже. Ближе к концу этого периода госпитализации я встала с кровати и увидела себя в зеркале. Меня испугало то, что я увидела. Я больше не была самой собой. Я поседела, лицо, покрытое зловещей тенью, было бледным как у мертвеца. «Он вас «поедал» понемножку день ото дня, вот почему туберкулез еще называют чахоткой», — объяснил мне доктор.

После этого я долго оставалась дома и никуда не выходила. Для меня было подвигом просто встать с кровати и дойти до кухни или ванной. Мама помогала мне принимать душ. Много дней она лежала рядом со мной и рассказывала мне истории, чтобы я не отчаивалась. И мало помалу я начала поправляться. Но мне пришлось изменить лечение СПИДа, потому что оно мешало лечению туберкулеза. Когда меня выписали из больницы, я должна была ежедневно принимать две, четыре и шесть таблеток — утром, днем и вечером — вместо ежедневных трех, шести и девяти таблеток основного лечения от СПИДа в течение трех месяцев. Я продолжала такой прием вплоть до сентября 2003-го, когда опять слегла. «Сколько таблеток в день вы принимаете?» — спросили меня. «Две, четыре и шесть», — ответила я. «Это неправильно, мы же велели через три месяца вернуться к схеме три, шесть и девять. Вы нарушаете процесс лечения, и мы не можем нести ответственность за результаты», — заявил мой врач, он был действительно рассержен. «Ее проблема в недостаточной дисциплинированности», — объяснял он маме, назначая ее руководителем правильного приема таблеток.

Изменив схему приема таблеток на три, шесть и девять, я опять поправилась до приемлемого состояния. Я рискнула выйти из дома, и была очень довольна, что могу относительно легко передвигаться. Поэтому я опять стала посещать институт красоты для ухода за лицом и телом, электротерапии и тому подобного. В начале 2004-го я даже решила брать уроки латинских танцев — чтобы немножко скрасить жизнь. Мое сердце колотилось, я готова была все отдать за один час школьной вечеринки. Я, бывало, возвращалась домой без задержек, чтобы наслаждаться моим персональным триумфом чуточку дольше. Я всех обманула. В школе танцев обо мне ничего не знали, я была просто еще одним новичком, неуклюжим, но решительным. В школе были ученики даже хуже меня.

Я опять стала появляться на работе в газете. Все меня поздравляли, как будто я восстала из мертвых, но мне не удалось долго продержаться на ногах. Теперь Никос Бакунакис уже говорил мне: «У меня для тебя есть интересная тема, как ты думаешь, сможешь сделать ее к понедельнику?» Это мне было нужно как глоток воздуха, я шла домой и изо всех сил старалась оправдать его ожидания.

Тем не менее, хотя я и не так уж сильно убивалась, ожидая смерти, теперь, когда появилась серьезная возможность, что я до конца жизни останусь в таком неполноценном состоянии — «почти здорова», дома я рыдала, не переставая.

Мне удалось найти себе уединенное местечко в квартире этажом выше над квартирой родителей, и там я могла выплакаться без помех. Глядя на незначительные несправедливости в новостях, я чувствовала, что меня это персонально затрагивает. А когда начали показывать пытки в Ираке, я была безутешна. Незаметно для окружающих мой мозг начала охватывать сумятица, и я стала постепенно терять память. Я во всем была неуверенна, и у меня часто бывали головокружения. Дома я еще могла скрыть это, без движения сидя на стуле до тех пор, пока не становилось лучше. Несколько раз я так делала и в школе танцев, но теперь я больше не могла туда ходить.

Горизонт иногда исчезал передо мной. Даже ходить по улицам теперь было опасно. Это было невероятно. Чтобы перейти улицу Панепистимиу 10 , мне пришлось просить одну женщину дать мне руку. Спуск по ступеням на площади Синтагма был похож на прогулку по краю обрыва. Я со страхом останавливалась перед любой лестницей всякий раз, когда нужно было спуститься или подняться. Лестницы колыхались передо мной, исчезая в глубокой пропасти. После менингита у меня было мозговое расстройство, как объяснил мой врач, теперь вирус достиг мозга. Мое состояние ухудшилось до такой степени, что все стали опасаться рака мозга.

«Вы не приходили ко мне, поэтому я не смог вас проинформировать», — жаловался доктор Кордосис маме. «Я не приходила, потому что знала, что вы хотите мне сказать, вы это и раньше говорили. Я не могу поверить, что у нее рак мозга, Я НЕ ХОЧУ верить в это». Затем в больнице в кабинете врача провели консультацию, на которой присутствовала и я. Мне предложили биопсию мозга, предполагая, что мы примем такое решение. Я даже не пыталась защищаться, но мама отреагировала бурно. Если заденут какой-нибудь важный нерв, что тогда? Ведь это была абсолютно новая процедура для нашей страны. Отсутствие опыта подобных процедур превращало это в весьма рискованное предприятие. Опять я была потрясена ее трогательными усилиями сохранить мне жизнь.

Итак, мы решили ехать в Лондон, чтобы выслушать еще одно мнение. Доктор Кордосис согласился выполнить всю бумажную работу, необходимую для моей страховки, чтобы покрыть расходы. Он порекомендовал самую лучшую неврологическую клинику, проинформировал врачей о моем приезде, дав нам тем самым надежду на спасение.

Мой визит в Лондон в 2004 году начинался, как мое возрождение, несмотря на тот факт, что он мог оказаться моим последним визитом куда бы то ни было. Я собрала всю оставшуюся храбрость и под руководством брата на три дня полностью отдалась встречам со специалистами больницы «Сент-Джордж» в Лондоне. Слава о нас появилась там раньше нас самих. Первый вопрос, который мне задали лондонские врачи, был: «Где ваша мама?» Мы засмеялись: «Она не очень хорошо говорит по-английски, поэтому не приехала», — сказала я, и мы перевели разговор на другую тему. Мой брат и другой греческий врач, Г. П., исполняли роль переводчиков, потому что я с трудом могла что-либо вспомнить. Д-р П. входил в команду д-ра К. и получал тогда свою вторую степень в Лондоне.

Используя мою историю болезни и получаемую информацию, руководитель неврологической клиники д-р Р. Х., и профессор инфекционной патологии Г. Е. Г., каталогизировали мое медицинское прошлое с британской тщательностью. Например, о моей потере памяти они написали: «Медленно осознала, что амнезия существенно усилилась за последние два года. Не может вспомнить лица и имена, телефонные номера и дни рождения. Результаты теста IQ были хорошими, но демонстрирует определенную слабость при попытках вспомнить то, что видела пять минут назад. Помнит только две из десяти картинок, которые мы показывали ей ранее. Несмотря на то, что работает в одной из крупнейших газет в Афинах, где является книжным критиком, она больше не уверена в своей работе. Шесть месяцев тому назад офис газеты перевели в другое здание, но она все еще не может запомнить новый адрес и номер телефона, по словам ее брата. Наряду с потерей памяти, жалуется на некоторую тревожность, симптомы агорафобии, плохое настроение, но без приступов паники. Избегает социальных контактов, но все еще продолжает брать уроки латинских танцев. При необходимости писать обзоры книг работает по четыре-пять часов, но потом для восстановления сил ей необходимы один — два дня. Дрожание рук и некоторое затруднение движений». И дополнили текущую картину. «Речь ясная, хорошо говорит по-английски, выглядит слегка напряженной, тяжело дышит при каждой паузе». Я помню, как сидела один или два часа перед английским доктором. Я не могла много говорить, но прилагала все свои усилия.

В моей истории болезни первые записи о поражении мозга были сделаны в 2002-м, а также сообщалось, что вплоть до 2004-го наблюдалось ухудшение. Что вызвало эту катастрофу? Врачи отмечали, что исследовалась возможность интоксикации из-за антиретровирусной терапии. По каким-то непонятным для меня причинам, таким как отсутствие опухоли в мозгу, которая бы давала такой результат, они допустили, что отравления не произошло и, так как не было обнаружено ни кисты, ни инфекции, они пришли к выводу, что, вероятно, имеет место классический случай повреждения мозга при ВИЧ.

Мне пришлось повторить все анализы, которые уже делали, по меньшей мере, раз 15, потому что новое оборудование было куда более современным. От слишком рискованной биопсии мозга решено было отказаться, вместо этого было рекомендовано новое лекарство «Стокрин», которое, как говорили, будет сдерживать продвижение вируса в мозг. «Мы не волшебники и не можем творить чудеса. Ваше состояние необратимо, постарайтесь окрепнуть к Рождеству, если сможете», — диагноз, который опять обрушили на меня. Был ноябрь 2004-го, и вот чудо, когда я прекратила принимать «Криксиван» и переключилась на «Стокрин», моя нервная система начала восстанавливаться. «Впервые с тех пор, как ты заболела, мы празднуем Рождество как нормальные люди», — радостно заметил мой брат за рождественским столом. А в феврале 2005-го я опять появилась в школе танцев.

На самом деле, лекарство «Стокрин», которое было менее токсичным, чем предыдущие препараты (оно не относилось ни к ингибиторам протеазы, ни к категории АЗТ), позволило мне восстановиться от их отравляющих эффектов, которые врачи, лечащие СПИД, приписывали «ВИЧ-инфекции». Единственным очевидным побочным эффектом было то, что у меня появились неправдоподобно живые сны, с яркими картинами ужаса, погони и смерти. Они были настолько реальны, что когда я просыпалась от испуга, мне требовалось некоторое время, чтобы осознать, что это был всего лишь сон.

Это продолжалось несколько месяцев, но, по крайней мере, я чувствовала, что медленно заполняю провалы в памяти. В моем мозгу вновь появлялись картины из прошлого вместе с фактами, информацией и именами. Удивительно, как много вещей я могла вспомнить из прошлых, стертых периодов времени. Была ли я теперь вне опасности? Я не могла быть в этом уверена, оценивая свое новое состояние. Я опять могла водить машину, делать гимнастику, танцевать, совершать длительные прогулки. Но мое тело не полностью восстановило свою форму. Липодистрофия все еще оставалась в некоторых местах. Также моя голова часто становилась тяжелой, и отдыхать было трудно. Это было еще одним разочарованием для меня.

В то Рождество неожиданно умер мой отец. И хотя у него было больное сердце, его убил рак, причем всего за один месяц после постановки диагноза. Мы так и не открыли ему правду о моем состоянии. Мог ли он об этом узнать? Это несчастье все изменило для нашей семьи. И мой брат предложил сделать что-то действительно необычное. «Как насчет создания веб-сайта, чтобы ты могла обратиться к другим?» Через два дня после похорон первые шаги были сделаны. Мы нашли идеального партнера — коллегу моего брата по имени Манос Вассилакис — и заключили соглашение. И к Новому Году стартовал мой сайт http://www.hivwave.gr/

То, что произошло потом, кажется совершенно невероятным, как будто мой отец с небес мог влиять на это.

9Дидо Сотириу (1909 — 2004), греческая писательница и журналистка, автор романа «Прощание с Анатолией» (1962)

10Улица Панепистимиу: главная улица в центре Афин

Глава 4. Апокалипсис: Как мне удалось выжить

Еще по теме:

  • Эффективные средства от трихомониаза Схема лечения трихомониаза. Препараты при трихомониазе Рекомендуемые схемы лечения трихомониаза Основными препаратами для лечения трихомониаза являются: Метронидазол (трихопол, флагил, клион). Обладает выраженным действием в […]
  • Прививка корь краснуха паротит как называется Прививка от кори Корь – довольно тяжелая болезнь, вызванная вирусом, протекающая остро и опасная осложнениями, вплоть до летального исхода. Инфекция настолько устойчива, что только 2% контактных лиц имеют шанс не заболеть. Так как же […]
  • История болезни у ребенка с пневмонией История болезни. Диагноз: Острая пневмония. Очаговая, внебольничная неосложнонная нижнедолевая левосторонная, острое течение Страницы работы Фрагмент текста работы ИВАНОВСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ МЕДИЦИНСКАЯ АКАДЕМИЯ Кафедра детских […]
  • Признаками гепатита а являются Симптомы, причины заражения, профилактика и лечение гепатита А Острое вирусное поражение печени – болезнь Боткина. В настоящее время заболевание идентифицируют как гепатит А. Основные признаки заболевания: слабость, высокая […]
  • Сепсис у новорожденного ребенка Сепсис у новорожденного ребенка Термин «сепсис» был придуман еще в IV веке до н.э. Аристотелем. Так он описал интоксикацию организма и гниение тканей, приводящее к смерти. Хотя в 80-е годы наметилась тенденция к уменьшению […]
  • Прививка от гриппа при беременности 3 триместр Вакцинация от гриппа во время беременности Грипп особенно опасен во время беременности и в раннем послеродовом периоде. При тяжелом течении и отсутствии своевременного лечения он может привести к самопроизвольному выкидышу. Самый […]